Прикольные и поучительные истории. Внимание, длинные тексты!
Горячо приветствую пидоров и пидоресс!
Данный аккаунт был заведён с подачи мужа-олда (более 10 лет жопыта на данном ресурсе). Я - далеко не медийное лицо, а даже наебарот, но всяких историй разной степени трешовости накопилось за жизнь с лихвой. Мало ли, кому-нибудь они будут интересны. А сейчас, будучи гордой яж(кото)мамкой, расскажу вам про своих детей.
Наше семейство (мы и двое котодетей) живём в съёмной двушке, которую между собой называем дурдомом, где основные пациенты - дети. К сожалению, один из них (младший) неизлечим, он просто особенный. Очень особенный. Альтернативно одарённый сын!
Этого мутанта зовут Гвоздик, но он в это за 2 года своей жизни так и не вдуплил. Он реагирует исключительно на "ГВОЗДЬ, БЛЕАТЬ!!!1!!", когда совершил что-то совсем не то и если до него этот факт дошёл. А совершает что-нибудь он достаточно часто, так как любит бегать со старшим братиком по потолку. Но, в отличие от Лобзика (о нём далее), Гвоздик не смотрит, куда он несётся волоса назад. И да, волоса у него есть, он не сфинкс, а корниш-рекс. Теоретически. На практике, мы с мужем подозреваем, что Гвоздь - это инопришеленец, исследующий земной быт и посылающий всю информацию о нас рептилоидам. Видимо, это прототип, так как у него очень забагованная система и присутствует элемент генерации случайных чисел.
Доказательства поиска связи с космосом:
Вы видели в своей жизни навязчивых котов? Скорее всего, да. Но никто из них не сравнится с этим существом. Несмотря на явное слабоумие, он крайне ласковый. Насильственно ласковый. И крайне целеустремлённый в ручковых делах, что вообще не вяжется с гипотетической принадлежностью Гвоздя к семейству кошачьих. И если его генератор случайных чисел в голове дал ему команду пойти на ручки (чаще - сесть жопой на лицо одному из родителей), то он добьётся этого любыми методами. Если потенциальная жертва против и отталкивает, явно давая понять, что не готова к контакту жопы Гвоздя со своим лицом, для Гвоздя это абсолютно пустое действие, не имеющее под собой никакой смысловой нагрузки. Сперва он будет подходить к тебе с одной стороны несколько раз: уверенно, бодро, а потом и подкрадываясь. Если это не поможет, и бедное создание отталкивают, то он просто обойдёт и будет лезть к своей жертве с другой стороны, рано или поздно внушив, что сопротивление бесполезно, и Гвоздёвская жопа при любом раскладе удобно устроится на лице кожаной говорящей лежанки. И победное выражение морды лица выглядит примерно так:
А далее прикованную к кроватке жертву ждёт снотворный эффект от мурчания горячего мешка с картошкой, который будет спать с ней в качестве мягкой игрушки с момента засыпания и до самого пробуждения. Или до момента, когда надо будет кормить мутанта, и он начнёт пронзительно орать спящему родителю прямо в ухо.
Но не всегда. Иногда в процесс усыпления родителя вступает Лобзик - старший образцовый котосын. Красивый, умный, осознанный и вы только посмотрите, как он обнимает себя своим хвостиком!
Этот сыночка-корзиночка обычно приходит родителям на помощь, если его братик слишком распоясался. Лобзик прибегает с вопросительным "мррррр?", почуяв родительское раздражение, оценивает ситуацию, берёт Гвоздя зубами за шкирку и оттаскивает, читая в этот момент ему морали на кошачьем матерном диалекте. И у них начинаются гонки по всем вертикальным и горизонтальным поверхностям нашего двухкомнатного дурдома.
И, как правило, с Лобзиком каких-то громких историй не возникает, так как ведёт он себя адекватно, с точки зрения кота. Разве что в роду явно были пёсики, так как он любит повсюду таскать во рту найденные под шкафом игрушки. Очень любит приносить игрушечных мышек, чтобы их ему кидали, а он снова приносил. Этому его никто не учил, он с котячества такой. Гостей развлекает, но так как Лобзик может так бегать за игрушками часами и выжидающе на тебя смотреть, чтобы ты ещё (миллион) раз ему кинул эту игрушку - порой данный процесс выматывает родителей, если они чем-либо заняты.
Хотя обычно Лобзик крайне самостоятельный, несмотря на породу (ориентал), но обниматься он тоже очень любит. И порой случается, что он просто ложится прямо на спящего в родительских объятиях Гвоздя, и теперь родитель обнимает уже приличную охапку детей. И вероятность не впасть в спячку на несколько часов стремится к отрицательному значению.
ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ БОРОТЬСЯ СО ЗЛОМ, А НЕ ПРИМКНУТЬ К НЕМУ!1!
Не может не радовать, что эти двое ладят. И если нет возможности обниматься с родителем, то они вполне могут обнимать и друг-друга:
Ну а если звёзды сошлись, то лоток мы можем делить один и одновременно:
Вот такой обильный получился первый высер яжмамки о том, какие у неё замечательные дети. Я не знаю, зачем он существует, но пусть будет. Может, эти прекрасные дети станут знаменитыми)))) *мечтательный вздох любящей матери*
ЗЫ: да, мы называем котов своими детьми. Нет, человеческих мы не хотим и не планируем. Да, мы охренели и немного помешались, но что вы нам сделаете?
Абсолютное оружие. Гарри Гаррисон.
(пер. Александр Вениаминович Чапковский)
После ужина, когда посуда уже убрана и вымыта, для нас, детей ,нет ничего лучше, чем собраться вокруг огня и слушать рассказы Отца.
Памятуя все современные виды развлечения, вы, возможно, заметите, что такая картина отдает чем-то ветхозаветным, но, произнося эти слова, вы, надеюсь, простите мою снисходительную улыбку?
Мне минуло восемнадцать, и почти все мое детство осталось позади. Но Отец – прирожденный актер, звуки его голоса завораживают меня, и я заслушиваюсь его рассказами. Хотя мы и выиграли Войну, но потери понесли невероятные, и мир вокруг полон зверств и жестокостей. Я бережно храню мир моего детства.
– Расскажи нам о последнем бое, – обычно просят дети, и вот история, которую они обычно получают в ответ. Хотя мы и прекрасно знаем, что все давным-давно кончено, мы всякий раз пугаемся, а любой знает, что потрястись от страха перед сном только полезно.
Отец наливает себе пива, неторопливо отхлебывает его, потом смахивает рукой пену с усов. Это служит сигналом.
– Война – дерьмо, запомните, ребята, – начинает он, и двое подростков дружно хихикают: произнеси они это слово, их бы ждала хорошая взбучка. Война
– дерьмо и всегда была им, это вы раз и навсегда запомните, для того и говорю. Мы выиграли последний бой, но много отличных парней полегли за эту победу, и теперь, когда все позади, я хочу, чтобы вы помнили это. Они умирали, чтобы вы могли сейчас жить. И чтобы никогда не знали, что такое война.
Прежде всего выбросите из головы мысль, будто в войне есть что-то благородное и прекрасное. Нет этого. Это миф, который давно умер и, возможно, восходит к тому времени, когда война велась в рукопашную на пороге пещеры и человек защищал свой дом от чужеземцев. Эти времена давно ушли, и что было прекрасно для индивидуума, может обернуться смертью для цивилизованного общества. Смертью, понимаете?
Отец обводил слушателей своими большими серыми глазами, а мы сидели потупившись. Мы почему-то ощущали вину, хотя и родились после Войны.
– Мы выиграли Войну, но победа не стоила бы ничего, не извлеки мы из нее урока. Противник мог раньше нас изобрести Абсолютное Оружие, и мы были бы стерты с лица земли, не забывайте об этом. Историческая случайность спасла нашу культуру и принесла врагам гибель. И если удача научила нас чему-то, то это человечности. Мы не боги и вовсе не совершены – и мы должны запретить войну, положив раз и навсегда конец человеческой розни. Я был там, и я знаю, что говорю.
Потом наступал момент, к которому мы были готовы и который ждали затаив дыхание.
– Вот оно, – провозглашал Отец, поднимаясь во весь рост, и указывая на стену. – Вот оно, оружие, которое бьет с расстояния, наше Абсолютное Оружие.
Отец потрясал луком над головой, и его фигура, освещенная светом костра казалась истинно трагической. Даже завернутые в шкуры малыши переставали щелкать блох и, разинув рот, глядели на Отца.
– Человек с палицей, или каменным ножом, или пикой не устоит против лука. Мы выиграли Войну и теперь должны использовать это Оружие только в мирных целях – охотиться на лосей и мамонтов. Вот наше будущее.
Улыбаясь, он осторожно повесил лук на крючок.
– Теперь Война кажется чем-то невероятным. Наступила эра вечного мира
День гнева. Се́вер Фе́ликсович Гансо́вский. 1964
Председатель комиссии.
Вы читаете на нескольких языках, знакомы с высшей математикой и можете выполнять кое-какие работы. Считаете ли вы, что это делает вас Человеком?
Отарк. Да, конечно. А разве люди знают что-нибудь еще?
(Из допроса отарка. Материалы Государственной комиссии)
Двое всадников выехали из поросшей густой травой долины и начали подниматься в гору. Впереди на горбоносом чалом жеребце лесничий, а Дональд Бетли на рыжей кобыле за ним. На каменистой тропе кобыла споткнулась и упала на колени. Задумавшийся Бетли чуть не свалился, потому что седло — английское скаковое седло с одной подпругой — съехало лошади на шею.
Лесничий подождал его наверху.
— Не позволяйте ей опускать голову, она спотыкается.
Бетли, закусив губу, бросил на него досадливый взгляд. Черт возьми, об этом можно было предупредить и раньше! Он злился также и на себя, потому что кобыла обманула его. Когда Бетли ее седлал, она надула брюхо, чтобы потом подпруга была совсем свободной.
Он так натянул повод, что лошадь заплясала и отдала назад.
Тропа опять стала ровной. Они ехали по плоскогорью, и впереди поднимались одетые хвойными лесами вершины холмов.
Лошади шли длинным шагом, иногда сами переходя на рысь и стараясь перегнать друг друга. Когда кобылка выдвигалась вперед, Бетли делались видны загорелые, чисто выбритые худые щеки лесничего и его угрюмые глаза, устремленные на дорогу. Он как будто вообще не замечал своего спутника.
— Я слишком непосредствен, — думал Бетли. — И это мне мешает. Я с ним заговаривал уже раз пять, а он либо отвечает мне односложно, либо вообще молчит. Не ставит меня ни во что. Ему кажется, что если человек разговорчив, значит он болтун и его не следует уважать. Просто они тут в глуши не знают меры вещей. Думают, что это ничего не значит — быть журналистом. Даже таким журналистом, как… Ладно, тогда я тоже не буду к нему обращаться. Плевать!..
Но постепенно настроение его улучшалось. Бетли был человек удачливый и считал, что всем другим должно так же нравиться жить, как и ему. Замкнутость лесничего его удивляла, но вражды к нему он не чувствовал.
Погода, с утра дурная, теперь прояснилась. Туман рассеялся. Мутная пелена в небе разошлась на отдельные облака. Огромные тени быстро бежали по темным лесам и ущельям, и это подчеркивало суровый, дикий и какой-то свободный характер местности.
Бетли похлопал кобылку по влажной, пахнущей потом шее.
— Тебе, видно, спутывали передние ноги, когда отпускали на пастбище, и от этого ты спотыкаешься. Ладно, мы еще столкуемся.
Он дал лошади повода и нагнал лесничего.
— Послушайте, мистер Меллер, а вы и родились в этих краях?
— Нет, — сказал лесничий, не оборачиваясь.
— А где?
— Далеко.
— А здесь давно?
— Давно, — Меллер повернулся к журналисту. — Вы бы лучше потише разговаривали. А то они могут услышать.
— Кто они?
— Отарки, конечно. Один услышит и передаст другим. А то и просто может подстеречь, прыгнуть сзади и разорвать… Да и вообще лучше, если они не будут знать, зачем мы сюда едем.
— Разве они часто нападают? В газетах писали, таких случаев почти не бывает.
Лесничий промолчал.
— А они нападают сами? — Бетли невольно оглянулся. — Или стреляют тоже? Вообще оружие у них есть? Винтовки или автоматы?
— Они стреляют очень редко. У них же руки не так устроены… Тьфу, не руки, а лапы! Им неудобно пользоваться оружием.
— Лапы, — повторил Бетли. — Значит, вы их здесь за людей не считаете?
— Кто? Мы?
— Да, вы. Местные жители.
Лесничий сплюнул.
— Конечно, не считаем. Их здесь ни один человек за людей не считает.
Он говорил отрывисто. Но Бетли уже забыл о своем решении держаться замкнуто.
— Скажите, а вы с ними разговаривали? Правда, что они хорошо говорят?
— Старые хорошо. Те, которые были еще при лаборатории… А молодые хуже. Но все равно, молодые еще опаснее. Умнее, у них и головы в два раза больше. — Лесничий вдруг остановил коня. В голосе его была горечь. — Послушайте, зря мы все это обсуждаем. Все напрасно. Я уже десять раз отвечал на такие вопросы.
— Что напрасно?
— Да вся эта наша поездка. Ничего из нее не получится. Все останется, как прежде.
— Но почему останется? Я приехал от влиятельной газеты. У нас большие полномочия. Материал готовится для сенатской комиссии. Если выяснится, что отарки действительно представляют такую опасность, будут приняты меры. Вы же знаете, что на этот раз собираются послать войска против них.
— Все равно ничего не выйдет, — вздохнул лесничий. — Вы же не первый сюда приезжаете. Тут каждый год кто-нибудь бывает, и все интересуются только отарками. Но не людьми, которым приходится с отарками жить. Каждый спрашивает: — А правда, что они могут изучить геометрию?.. А верно, что есть отарки, которые понимают теорию относительности? Как будто это имеет какое-нибудь значение! Как будто из-за этого их не нужно уничтожать!
— Но я для того и приехал, — начал Бетли, — чтобы подготовить материал для комиссии. И тогда вся страна узнает, что…
— А другие, вы думаете, не готовили материалов? — перебил его Меллер.
— Да, и кроме того… Кроме того, как вы поймете здешнюю обстановку? Тут жить нужно, чтобы понять. Одно дело проехаться, и другое — жить все время. Эх!.. Да что говорить! Поедем. — Он тронул коня. — Вот отсюда уже начинаются места, куда они заходят. От этой долины.
Журналист и лесничий были теперь на крутизне. Тропинка, змеясь, уходила из-под копыт коней все вниз и вниз.
Далеко под ними лежала заросшая кустарником долина, перерезанная вдоль каменистой узкой речкой. Сразу от нее вверх поднималась стена леса, а за ней в необозримой дали — забеленные снегами откосы Главного хребта.
Местность просматривалась отсюда на десятки километров, но нигде Бетли не мог заметить и признака жизни — ни дымка из трубы, ни стога сена. Казалось, край вымер.
Солнце скрылось за облаком, сразу стало холодно, и журналист вдруг почувствовал, что ему не хочется спускаться вниз за лесничим. Он зябко передернул плечами. Ему вспомнился теплый, нагретый воздух его городской квартиры, светлые и тоже теплые комнаты редакции. Но потом он взял себя в руки. — Ерунда! Я бывал и не в таких переделках. Чего меня бояться? Я прекрасный стрелок, у меня великолепная реакция. Кого еще они могли бы послать, кроме меня? Он увидел, как Меллер взял из-за спины ружье, и сделал то же самое со своим.
Кобыла осторожно переставляла ноги на узкой тропе.
Когда они спустились, Меллер сказал:
— Будем стараться ехать рядом. Лучше не разговаривать. Часам к восьми нужно добраться до фермы Стеглика. Там переночуем.
Они тронулись и ехали около двух часов молча. Поднялись вверх и обогнули Маунт-Беар, так что справа у них все время была стена леса, а слева обрыв, поросший кустарником, но таким мелким и редким, что там никто не мог прятаться. Спустились к реке и по каменистому дну выбрались на асфальтированную, заброшенную дорогу, где асфальт потрескался и в трещинах пророс травой.
Когда они были на этом асфальте, Меллер вдруг остановил коня и прислушался. Затем он спешился, стал на колени и приложил ухо к дороге.
— Что-то неладно, — сказал он, поднимаясь. — Кто-то за нами скачет. Уйдем с дороги.
Бетли тоже спешился, и они отвели лошадей за канаву в заросли ольхи.
Минуты через две журналист услышал цокот копыт. Он приближался. Чувствовалось, что всадник гонит вовсю.
Потом через жухлые листья они увидели серую лошадь, скачущую торопливым галопом. На ней неумело сидел мужчина в желтых верховых брюках и дождевике. Он проехал так близко, что Бетли хорошо рассмотрел его лицо и понял, что видел уже этого мужчину. Он даже вспомнил где. Впрочем в городке возле бара стояла компания. Человек пять или шесть, плечистых, крикливо одетых. И у всех были одинаковые глаза. Ленивые, полузакрытые, наглые. Журналист знал эти глаза — глаза гангстеров.
Едва всадник проехал, Меллер выскочил на дорогу.
— Эй!
Мужчина стал сдерживать лошадь и остановился.
— Эй, подожди!
Всадник огляделся, узнал, очевидно, лесничего. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Потом мужчина махнул рукой, повернул лошадь и поскакал дальше.
Лесничий смотрел ему вслед, пока звук копыт не затих вдали. Потом он вдруг со стоном ударил себя кулаком по голове.
— Вот теперь-то уже ничего не выйдет! Теперь наверняка.
— А что такое? — спросил Бетли. Он тоже вышел из кустов.
— Ничего… Просто теперь конец нашей затее.
— Но почему? — Журналист посмотрел на лесничего и с удивлением увидел в его глазах слезы.
— Теперь все кончено, — сказал Меллер, отвернулся и тыльной стороной кисти вытер глаза. — Ах, гады! Ах, гады!
— Послушайте! — Бетли тоже начал терять терпение. — Если вы так будете нервничать, пожалуй, нам действительно не стоит ехать.
— Нервничать! — воскликнул лесничий. — По-вашему, я нервничаю? Вот посмотрите!
Взмахом руки он показал на еловую ветку с красными шишками, свесившуюся над дорогой шагах в тридцати от них.
Бетли еще не понял, зачем он должен на нее смотреть, как грянул выстрел, в лицо ему пахнул пороховой дымок, и самая крайняя, отдельно висевшая шишка свалилась на асфальт.
— Вот как я нервничаю. — Меллер пошел в ольшаник за конем.
Они подъехали к ферме как раз, когда начало темнеть.
Из бревенчатого недостроенного дома вышел высокий чернобородый мужчина со всклокоченными волосами и стал молча смотреть, как лесничий и Бетли расседлывают лошадей. Потом на крыльце появилась женщина, рыжая, с плоским, невыразительным лицом и тоже непричесанная. А за ней трое детей. Двое мальчишек восьми или девяти лет и девочка лет тринадцати, тоненькая, как будто нарисованная ломкой линией.
Все эти пятеро не удивились приезду Меллера и журналиста, не обрадовались и не огорчились. Просто стояли и молча смотрели. Бетли это молчание не понравилось.
За ужином он попытался завести разговор.
— Послушайте, как вы тут управляетесь с отарками? Очень они вам досаждают?
— Что? — чернобровый фермер приложил ладонь к уху и перегнулся через стол. — Что? — крикнул он. — Говорите громче. Я плохо слышу.
Так продолжалось несколько минут, и фермер упорно не желал понимать, чего от него хотят. В конце концов он развел руками. Да, отарки здесь бывают. Мешают ли они ему? Нет, лично ему не мешают. А про других он не знает. Не может ничего сказать.
В середине этого разговора тонкая девочка встала, запахнулась в платок и, не сказав никому ни слова, вышла.
Как только все тарелки опустели, жена фермера принесла из другой комнаты два матраца и принялась стелить для приезжих.
Но Меллер ее остановил:
— Пожалуй, мы лучше переночуем в сарае.
Женщина, не отвечая, выпрямилась. Фермер поспешно встал из-за стола.
— Почему? Переночуйте здесь.
Но лесничий уже брал матрацы.
В сарай высокий фермер проводил их с фонарем. С минуту смотрел, как они устраиваются, и один момент на лице у него было такое выражение, будто он собирается что-то сказать. Но он только поднял руку и почесал голову. Потом ушел.
— Зачем все это? — спросил Бетли. — Неужели отарки и в дома забираются?
Меллер поднял с земли толстую доску и припер ею тяжелую крепкую дверь, проверив, чтобы доска не соскользнула.
— Давайте ложиться, — сказал он. — Всякое бывает. В дома они тоже забираются.
Журналист сел на матрац и принялся расшнуровывать ботинки.
— А скажите, настоящие медведи тут остались? Не отарки, а настоящие дикие медведи. Тут ведь вообще-то много медведей водилось, в этих лесах?
— Ни одного, — ответил Меллер. — Первое, что отарки сделали, когда они из лаборатории вырвались, с острова, — это они настоящих медведей уничтожили. Волков тоже. Еноты тут были, лисицы — всех в общем. Яду взяли в разбитой лаборатории, мелкоту ядом травили. Здесь по всей округе дохлые волки валялись — волков они почему-то не ели. А медведей собрали всех. Они ведь и сами своих даже иногда едят.
— Своих?
— Конечно, они ведь не люди. От них не знаешь, чего ждать.
— Значит, вы их считаете просто зверями?
— Нет. — Лесничий покачал головой. — Зверями мы их не считаем. Это только в городах спорят, люди они или звери. Мы-то здесь знаем, что они и ни то и ни другое. Понимаете, раньше было так: были люди, и были звери. И все. А теперь есть что-то третье — отарки. Это в первый раз такое появилось, за все время, пока мир стоит. Отарки не звери — хорошо, если б они были только зверями. Но и не люди, конечно.
— Скажите, — Бетли чувствовал, что ему все-таки не удержаться от вопроса, банальность которого он понимал, — а верно, что они запросто овладевают высшей математикой?
Лесничий вдруг резко повернулся к нему.
— Слушайте, заткнитесь насчет математики наконец! Заткнитесь! Я лично гроша ломаного не дам за того, кто знает высшую математику. Да, математика для отарков хоть бы хны! Ну и что?.. Человеком нужно быть — вот в чем дело.
Он отвернулся и закусил губу.
— У него невроз, — подумал Бетли. — Да еще очень сильный. Он больной человек.
Но лесничий уже успокаивался. Ему было неудобно за свою вспышку. Помолчав, он спросил:
— Извините, а вы его видели?
— Кого?
— Ну, этого гения, Фидлера.
— Фидлера?.. Видел. Я с ним разговаривал перед самым выездом сюда. По поручению газеты.
— Его там, наверное, держат в целлофановой обертке? Чтобы на него капелька дождя не упала.
— Да, его охраняют. — Бетли вспомнил, как у него проверили пропуск и обыскали его в первый раз возле стены, окружающей Научный центр. Потом еще проверка, и снова обыск — перед въездом в институт. И третий обыск — перед тем как впустить его в сад, где к нему и вышел сам Фидлер. — Его охраняют. Но он действительно гениальный математик. Ему тринадцать лет было, когда он сделал свои «Поправки к общей теории относительности». Конечно, он необыкновенный человек, верно ведь?
— А как он выглядит?
— Как выглядит?
Журналист замялся. Он вспомнил Фидлера, когда тот в белом просторном костюме вышел в сад. Что-то неловкое было в его фигуре. Широкий таз, узкие плечи. Короткая шея… Это было странное интервью, потому что Бетли чувствовал, что проинтервьюировали скорее его самого. То есть Фидлер отвечал на его вопросы. Но как-то несерьезно. Как будто он посмеивался над журналистом и вообще над всем миром обыкновенных людей там, за стенами Научного центра. И спрашивал сам. Но какие-то дурацкие вопросы. Разную ерунду, вроде того, например, любит ли Бетли морковный сок. Как если бы этот разговор был экспериментальным — он, Фидлер, изучает обыкновенного человека.
— Он среднего роста, — сказал Бетли. — Глаза маленькие… А вы разве его не видели? Он же тут бывал, на озере и в лаборатории.
— Он приезжал два раза, — ответил Меллер. — Но с ним была такая охрана, что простых смертных и на километр не подпускали. Тогда еще отарков держали за загородкой, и с ним работали Рихард и Клейн. Клейна они потом съели. А когда отарки разбежались, Фидлер здесь уже не показывался… Что же он теперь говорит насчет отарков?
— Насчет отарков?.. Сказал, что то был очень интересный научный эксперимент. Очень перспективный. Но теперь он этим не занимается. У него что-то связанное с космическими лучами… Говорил еще, что сожалеет о жертвах, которые были.
— А зачем это все было сделано? Для чего?
— Ну, как вам сказать?.. — Бетли задумался. — Понимаете, в науке ведь так бывает: — А что, если?.. Из этого родилось много открытий.
— В каком смысле — А что, если?
— Ну, например: — А что, если в магнитное поле поместить проводник под током? И получился электродвигатель… Короче говоря, действительно эксперимент.
— Эксперимент, — Меллер скрипнул зубами. — Сделали эксперимент — выпустили людоедов на людей. А теперь про нас никто и не думает. Управляйтесь сами, как знаете. Фидлер уже плюнул на отарков и на нас тоже. А их тут расплодились сотни, и никто не знает, что они против людей замышляют. — Он помолчал и вздохнул. — Эх, подумать только, что пришло в голову! Сделать зверей, чтобы они были умнее, чем люди. Совсем уж обалдели там, в городах. Атомные бомбы, а теперь вот это. Наверное, хотят, чтобы род человеческий совсем кончился.
Он встал, взял заряженное ружье и положил рядом с собой на землю.
— Слушайте, мистер Бетли. Если будет какая-нибудь тревога, кто-нибудь станет стучаться к нам или ломиться, вы лежите, как лежали. А то мы друг друга в темноте перестреляем. Вы лежите, а я уж знаю, что делать. Я так натренировался, что, как собака, просыпаюсь от одного предчувствия.
Утром, когда Бетли вышел из сарая, солнце светило так ярко и вымытая дождиком зелень была такая свежая, что все ночные разговоры показались ему всего лишь страшными сказками.
Чернобородый фермер был уже на своем поле — его рубаха пятнышком белела на той стороне речки. На миг журналисту подумалось, что, может быть, это и есть счастье — вот так вставать вместе с солнцем, не зная тревог и забот сложной городской жизни, иметь дело только с рукояткой лопаты, с комьями бурой земли.
Но лесничий быстро вернул его к действительности. Он появился из-за сарая с ружьем в руке.
— Идемте, покажу вам одну штуку.
Они обошли сарай и вышли в огород с задней стороны дома. Тут Меллер повел себя странно. Согнувшись, перебежал кусты и присел в канаве возле картофельных гряд. Потом знаком показал журналисту сделать то же самое.
Они стали обходить огород по канаве. Один раз из дому донесся голос женщины, но что она говорила, было не разобрать.
Меллер остановился.
— Вот посмотрите.
— Что?
— Вы же говорили, что вы охотник. Смотрите!
На лысенке между космами травы лежал четкий пятилапый след.
— Медведь? — с надеждой спросил Бетли.
— Какой медведь? Медведей уже давно нет.
— Значит, отарк?
Лесничий кивнул.
— Совсем свежие, — прошептал журналист.
— Ночные следы, — сказал Меллер. — Видите, засырели. Это он еще до дождя был в доме.
— В доме? — Бетли почувствовал холодок в спине, как прикосновение чего-то металлического. — Прямо в доме?
Лесничий не ответил, кивком показал журналисту в сторону канавы, и они молча проделали обратный путь.
У сарая Меллер подождал, пока Бетли отдышится.
— Я так и подумал вчера. Еще когда мы вечером приехали и Стеглик стал притворяться, что плохо слышит. Просто он старался, чтобы мы громче говорили и чтобы отарку все было слышно. А отарк сидел в соседней комнате.
Журналист почувствовал, что голос у него хрипнет.
— Что вы говорите? Выходит, здесь люди объединяются с отарками? Против людей же!
— Вы тише, — сказал лесничий. — Что значит «объединяются»? Стеглик ничего и не мог поделать. Отарк пришел и остался. Это часто бывает. Отарк приходит и ложится, например, на заправленную постель в спальне. А то и просто выгонит людей из дому и занимает его на сутки или на двое.
— Ну, а люди-то? Так и терпят? Почему они в них не стреляют?
— Как же стрелять, если в лесу другие отарки? А у фермера дети, и скотина, которая на лугу пасется, и дом, который можно поджечь… Но главное — дети. Они же ребенка могут взять. Разве уследишь за малышами? И кроме того, они тут у всех ружья взяли. Еще в самом начале. В первый год.
— И люди отдали?
— А что сделаешь? Кто не отдавал, потом раскаялся…
Он не договорил и вдруг уставился на заросль ивняка шагах в пятнадцати от них.
Все дальнейшее произошло в течение двух-трех секунд.
Меллер вскинул ружье и взвел курок. Одновременно над кустарником поднялась бурая масса, сверкнули большие глаза, злые и испуганные, раздался голос:
— Эй, не стреляйте! Не стреляйте!
Инстинктивно журналист схватил Меллера за плечо. Грянул выстрел, но нуля только сбила ветку. Бурая масса сложилась вдвое, шаром прокатилась по лесу и исчезла между деревьями. Несколько мгновений слышался треск кустарника, потом все смолкло.
— Какого черта! — Лесничий в бешенстве обернулся. — Почему вы это сделали?
Журналист, побледневший, прошептал:
— Он говорил, как человек… Он просил не стрелять.
Секунду лесничий смотрел на него, потом гнев его сменился усталым равнодушием. Он опустил ружье.
— Да, пожалуй… В первый раз это производит впечатление.
Позади них раздался шорох. Они обернулись.
Жена фермера сказала:
— Пойдемте в дом. Я уже накрыла на стол.
Во время еды все делали вид, будто ничего не произошло.
После завтрака фермер помог оседлать лошадей. Попрощались молча.
Когда они поехали, Меллер спросил:
— А какой у вас, собственно, план? Я толком и не понял. Мне сказали, что я должен проводить тут вас по горам, и все.
— Какой план?.. Да вот и проехать по горам. Повидать людей — чем больше, тем лучше. Познакомиться с отарками, если удастся. Одним словом, почувствовать атмосферу.
— На этой ферме вы уже почувствовали?
Бетли пожал плечами.
Лесничий вдруг придержал коня.
— Тише…
Он прислушивался.
— За нами бегут… На ферме что-то случилось.
Бетли еще не успел поразиться слуху лесничего, как сзади раздался крик:
— Эй, Меллер, эй!
Они повернули лошадей, к ним, задыхаясь, бежал фермер. Он почти упал, взявшись за луку седла Меллера.
— Отарк взял Тину. Потащил к Лосиному оврагу.
Он хватал ртом воздух, со лба падали капли пота.
Одним махом лесничий подхватил фермера на седло. Его жеребец рванулся вперед, грязь высоко брызнула из-под копыт.
Никогда прежде Бетли не подумал бы, что он может с такой быстротой мчаться на коне. Ямы, стволы поваленных деревьев, кустарников, канавы неслись под ним, сливаясь в какие-то мозаичные полосы. Где-то веткой с него сбило фуражку, он даже не заметил.
Впрочем, это и не зависело от него. Его лошадь в яростном соревновании старалась не отстать от жеребца. Бетли обхватил ее за шею. Каждую секунду ему казалось, что он сейчас будет убит.
Они проскакали лесом, большой поляной, косогором, обогнали жену фермера и спустились в большой овраг.
Тут лесничий спрыгнул с коня и, сопровождаемый фермером, побежал узкой тропкой в чащу редкого молодого просвечивающего сосняка.
Журналист тоже оставил кобылу, бросив повод ей на шею, и кинулся за Меллером. Он бежал за лесником, и в уме у него автоматически отмечалось, как удивительно переменился тот. От прежней нерешительности и апатии Меллера не осталось ничего. Движения его были легкими и собранными, ни секунды не задумываясь, он менял направление, перескакивал ямы, подлезал под низкие ветви. Он двигался, как будто след отарка был проведен перед ним жирной меловой чертой.
Некоторое время Бетли выдерживал темп бега, потом стал отставать. Сердце у него прыгало в груди, он чувствовал удушье и жжение в горле. Он перешел на шаг, несколько минут брел в чаще один, потом услышал впереди голоса.
В самом узком месте оврага лесничий стоял с ружьем наготове перед густой зарослью орешника. Тут же был отец девушки.
Лесничий сказал раздельно:
— Отпусти ее. Иначе я тебя убью.
Он обращался туда, в заросль.
В ответ раздалось рычание, перемежаемое детским плачем.
Лесничий повторил:
— Иначе я тебя убью. Я жизнь положу, чтобы тебя выследить и убить. Ты меня знаешь.
Снова раздалось рычанье, потом голос, но не человеческий, а какой-то граммофонный, вяжущий все слова в одно, спросил:
— А так ты меня не убьешь?
— Нет, — сказал Меллер. — Так ты уйдешь живой.
В чаще помолчали. Раздавались только всхлипывания.
Потом послышался треск ветвей, белое мелькнуло в кустарнике. Из заросли вышла тоненькая девушка. Одна рука была у нее окровавлена, она придерживала ее другой.
Всхлипывая, она прошла мимо трех мужчин, не поворачивая к ним головы, и побрела, пошатываясь, к дому.
Все трое проводили ее взглядом.
Чернобородый фермер посмотрел на Меллера и Бетли. В его широко раскрытых глазах было что-то такое режущее, что журналист не выдержал и опустил голову.
— Вот, — сказал фермер.
Они остановились переночевать в маленькой пустой сторожке в лесу. До озера с островом, на котором когда-то была лаборатория, оставалось всего несколько часов пути, но Меллер отказался ехать в темноте.
Это был уже четвертый день их путешествия, и журналист чувствовал, что его испытанный оптимизм начинает давать трещины. Раньше на всякую случившуюся с ним неприятность у него наготове была фраза: — А все-таки жизнь чертовски хорошая штука! Но теперь он понимал, что это дежурное изречение, вполне годившееся, когда в комфортабельном вагоне едешь из одного города в другой или входишь через стеклянную дверь в вестибюль отеля, чтобы встретиться с какой-нибудь знаменитостью, — что это изречение решительно неприменимо для случая со Стегликом, например.
Весь край казался пораженным болезнью. Люди были апатичны, неразговорчивы. Даже дети не смеялись.
Однажды он спросил у Меллера, почему фермеры не уезжают отсюда. Тот объяснил, что все, чем местные жители владеют, — это земля. Но теперь ее невозможно было продать. Она обесценилась из-за отарков.
Бетли спросил:
— А почему вы не уезжаете?
Лесничий подумал. Он закусил губу, помолчал, потом ответил:
— Все же я приношу какую-то пользу. Отарки меня боятся. У меня ничего здесь нет. Ни семьи, ни дома. На меня никак нельзя повлиять. Со мной можно только драться. Но это рискованно.
— Значит, отарки вас уважают?
Меллер недоуменно поднял голову.
— Отарки?.. Нет, что вы! Уважать они тоже не могут. Они же не люди. Только боятся. И это правильно. Я же их убиваю.
Однако на известный риск отарки все-таки шли. Лесничий и журналист оба чувствовали это. Было такое впечатление, что вокруг них постепенно замыкается кольцо. Три раза в них стреляли. Один выстрел был сделан из окна заброшенного дома, а два — прямо из леса. Все три раза после неудачного выстрела они находили свежие следы. И вообще следы отарков попадались им все чаще и чаще с каждым днем…
В сторожке, в сложенном из камней маленьком очаге, они разожгли огонь и приготовили себе ужин. Лесничий закурил трубку, печально глядя перед собой.
Лошадей они поставили напротив раскрытой двери сторожки.
Журналист смотрел на лесничего. За то время, пока они были вместе, с каждым днем все возрастало его уважение к этому человеку. Меллер был необразован, вся его жизнь прошла в лесах, он почти ничего не читал, с ним и двух минут нельзя было поддерживать разговора об искусстве. И тем не менее журналист чувствовал, что он не хотел бы себе лучшего друга. Суждения лесничего всегда были здравы и самостоятельны; если ему нечего было говорить, он молчал. Сначала он показался журналисту каким-то издерганным и раздражительно слабым, по теперь Бетли понимал, что это была давняя горечь за жителей большого заброшенного края, который по милости ученых постигла беда.
Последние два дня Меллер чувствовал себя больным. Его мучила болотная лихорадка. От высокой температуры лицо его покрылось красными пятнами.
Огонь прогорел в очаге, и лесничий неожиданно спросил:
— Скажите, а он молодой?
— Кто?
— Этот ученый. Фидлер.
— Молодой, — ответил журналист. — Ему лет тридцать. Не больше. А что?
— То-то и плохо, что он молодой, — сказал лесничий.
— Почему?
Меллер помолчал.
— Вот они, способные, их сразу берут и помещают в закрытую среду. И нянчатся с ними. А они жизни совсем не знают. И поэтому не сочувствуют людям. — Он вздохнул. — Человеком сначала надо быть. А потом уже ученым.
Он встал.
— Пора ложиться. По очереди придется спать. А то отарки у нас лошадей зарежут.
Журналисту вышло бодрствовать первому.
Лошади похрупывали сеном возле небольшого прошлогоднего стожка.
Он уселся у порога хижины, положив ружье на колени.
Темнота спустилась быстро, как накрыла. Потом глаза его постепенно привыкли к мраку. Взошла луна. Небо было чистое, звездное. Перекликаясь, где-то наверху пролетела стайка маленьких птичек, которые в отличие от крупных птиц, боясь хищников, совершают свои осенние кочевья по ночам.
Бетли встал и прошелся вокруг сторожки. Лес плотно окружал поляну, где стоял домик, и в этом была опасность. Журналист проверил, взведены ли курки у ружья.
Он стал перебирать в памяти события последних дней, разговоры, лица и подумал о том, как будет рассказывать об отарках, вернувшись в редакцию. Потом ему пришло в голову, что, собственно, эта мысль о возвращении постоянно присутствовала в его сознании и окрашивала в совсем особый цвет все, с чем ему приходилось встречаться. Даже когда они гнались за отарком, схватившим девочку, он, Бетли, не забывал, что как ни жутко здесь, но он сможет вернуться и уйти от этого.
— Я-то вернусь, — сказал он себе. — А Меллер? А другие?..
Но эта мысль была слишком сурова, чтобы он решился сейчас додумывать ее до конца.
Он сел в тень от сторожки и стал размышлять об отарках. Ему вспомнилось название статьи в какой-то газете: — Разум без доброты. Это было похоже на то, что говорил лесничий. Для него отарки не были людьми, потому что не имели «сочувствия». Разум без доброты. Но возможно ли это? Может ли вообще существовать разум без доброты? Что начальное? Не есть ли эта самая доброта следствие разума? Или наоборот?.. Действительно, уже установлено, что отарки способнее людей к логическому мышлению, что они лучше понимают абстракцию и отвлеченность и лучше запоминают. Уже ходили слухи, что несколько отарков из первой партии содержатся в военном министерстве для решения каких-то особых задач. Но ведь и «думающие машины» тоже используются для решения всяких особых задач. И какая тут разница?
Он вспомнил, как один из фермеров сказал им с Меллером, что недавно видел почти совсем голого отарка, и лесничий ответил на это, что отарки в последнее время все больше делаются похожими на людей. Неужели они в самом деле завоюют мир? Неужели разум без доброты сильнее человеческого разума?
— Но это будет не скоро, — сказал он себе. — Даже если и будет. Во всяком случае, я-то успею прожить и умереть.
Но затем его тотчас ударило: дети! В каком мире они будут жить — в мире отарков или в мире кибернетических роботов, которые тоже не гуманны и тоже, как утверждают некоторые, умнее человека?
Его сынишка внезапно появился перед ним и заговорил:
— Папа, слушай. Вот мы — это мы, да? А они — это они. Но ведь они тоже думают про себя, что они — мы?
— Что-то вы слишком рано созреваете, — подумал Бетли. — В семь лет я не задавал таких вопросов.
------------------------------------------------------------
Продолжение в комментариях
Боремся с гиподинамией в домашних условиях
В продолжение истории про здоровье. Пока писал прошлый пост о делах минувших дней, что-то вошёл во вкус и захотелось написать уже про настоящее. А рассказывать особо нечего: здоровье, по крайней мере физиологическое, в порядке. Решил хоть поделиться своим опытом и инвентарём в борьбе с гиподинамией.
Сразу сделаю маленькую оговорку: в физкультуре я вообще не разбираюсь. Целей «качаться» или корректировать вес не было — всё, грубо говоря, по наитию и исключительно ради борьбы с последствиями сидячего образа жизни. Сейчас это уже только профилактика. И ей-богу, если бы сразу начал с неё, насколько же всё было бы проще. Но что уж теперь.
В общем, пару лет назад, когда собственно были проблемы со здоровьем, медицинская рекомендация была такая: максимально продолжительные, но при этом насколько возможно минимально интенсивные тренировки.
Начинал почти без подручных средств. На первых этапах основной нагрузкой была ходьба. К слову, поначалу даже она давалась с трудом и большим количеством передышек, но спустя пару недель (плюс бафы от смены питания) понял — штука имбовая. Надел наушники и вперёд. Казалось бы, всё круто. Но есть нюанс: когда нужно ходить много и постоянно, очень быстро окрестности начинают бесить одним своим видом. Потом начинаешь прыгать по разным маршрутам, например цепляться к коллегам после работы, чтобы стартовые точки менялись. Но со временем и они приедаются. А учитывая, что живу в некоторой мере на краю города, «терминальный» отрезок при любом раскладе один и тот же.
Я уж в своё время испугался, что мне и ходить в принципе осточертело. Но нет: когда удаётся сорваться в другой город — всегда в кайф. В соседнем Аксае есть просто обалденное место для прогулок — Мухина балка. Но, к сожалению, такое есть далеко не везде, а по соседним городам особо не накатаешься.
Может, и другие варианты для ходьбы есть, но я выбрал дорожку как всепогодный и всегда доступный вариант. Хоть, конечно, и издержек много. Как оказывается, по ровной поверхности ходить наименее полезно: неровная задействует больше мышц и даёт мозгу бонус в виде микрокоррекций. Ходить по гальке ещё и для слуха приятно. Но практичность взяла верх.
С этими умозаключениями и решил купить дорожку. Искал максимально бюджетную и хотя бы частично складную. На тот момент самая дешёвая и частично складная обошлась в 16 тысяч на Алике.
Китайцы есть китайцы — несмотря на низ рынка, чем-то же надо было напихать. В моей оказались динамики, Bluetooth, USB для флешек и даже разъём 3,5. Сейчас подобную можно на Озоне взять рублей за 12, ещё и более компактно складывается.
Сейчас смотрю, появились и совсем компактные, которые под диван запихнуть можно. Хотя к дорожкам без опор у меня всё равно остаётся некоторый скепсис.
Несмотря на то, что дорожка беговая, бегал я совсем редко — заметно чаще ходил. А ходить дома ещё скучнее, чем по надоевшим улицам. Зато дома полно вариантов, как разнообразить эту рутину: в некотором роде меняется парадигма — ты не совмещаешь полезное с приятным, ты просто дополняешь свой досуг полезной активностью.
В моём случае оказался хороший повод перепройти старые новеллы. Под это дело прикупил себе Bluetooth-колечко.
Всё бы хорошо, жаль только, что планшет перекрывает экран дорожки — специальная полочка явно рассчитана под телефон.
Как мне показалось, самое аутентичное — играть в «Катаву». В моём случае прям попадание в атмосферу получилось.
В целом дорожка работает по сей день. Правда, звук стал менее приятным. Из обслуживания — подливал масло раз в полгода, и нормально.
Ходить это, конечно, хорошо, но и руками подёргать лишним не будет. Следом взял трансформер.
Ожидаемо хрень. «Супер-комбо три в одном» почти всегда штука сомнительная. Сами гантели вполне нормальные, а вот набор для перекрутки в гири и штангу — реально один раз покрутил и забыл. В целом надо было просто гантели брать.
К самому исполнению вопросов не было. Типичный дешман: пластик снаружи, бетон внутри — вполне рабочее решение, учитывая, сколько стоят металлические. Пару лет полёт нормальный, время от времени только подкручивать.
С велотренажёром вообще подфартило — достался на шару. Человек из родни прикупил, а потом регулярно жаловался, что превратился тупо в вешалку для мебели и когтеточку для кошки. В своё время брали что-то за 8 тысяч, сейчас и за пятёрку можно найти даже получше.
С радостью забрал. Штука тоже прикольная, но со своими нюансами по сравнению с дорожкой. Главное отличие — что велотренажёр механический. На дорожке выставил скорость и под неё подстраиваешься, особенно если запустил по программе, а вот на велотренажёре ритм выбираешь сам: можно разогнаться, притормозить или вяло крутить, если настроение не задалось, и всё это без лишних кнопок.
А главное — руки свободны и голова неподвижна, а стало быть, можно хоть книгу читать, хоть в игры играть. Подставка есть, но что ни поставь — экран всё равно будет перекрываться полностью, хоть книгой, хоть телефоном. Впрочем, не то чтобы он и нужен был.
Ещё взял скамью для жима. Выискивал по акциям и чтобы складная была — вышла чуть меньше пятёрки. Бралось отчасти на перспективу: с гантелями на ней заниматься удобнее, но не сказать, что это какой-то маст-хэв.
Ну и всякого разного набрал по мелочёвке.
На работе посоветовали фитнес-резину (или как там правильно — эспандер ленточный латексный до 57 кг). Изначально по фото, где ей непонятно как обтягивались, чтобы упростить подтягивания, показалось какой-то дичью. А оказалась очень универсальной штукой. В формате пятиминутки размяться — крути как хочешь. За два года немного потеряла эластичность и сильно выцвела, но в целом норм. При цене в пару пачек сигарет — просто маст-хэв.
На радостях взял ещё тканевую — типа приятнее на ощупь. Оказалось какой-то шляпой.
Ролик с возвратным механизмом — специально для людей на днищенской базе. Если не совсем запущено, можно и обычный взять. Но когда всё запущено, возвратный механизм на первых этапах будет не лишним.
Всякая мелочёвка, которая позиционировалась как «сохраняйте активность и на диване», лично для меня оказалась в основном бесполезной. Может, только в самом начале немного пользовался, пока всё остальное давалось слишком тяжело. В остальном — скорее хлам, как по мне.
Ещё было пару игровых позиций. Первое — самое банальное: повязка с теннисным шариком на голову. Несколько вечеров побаловался и как-то не зашло, забросил пылиться. Благо стоила с пару пачек сигарет, потому и не жалко. В целом уже больше двух лет прошло, а я продолжаю частенько цены пачками измерять. В своё время это был как пряник, когда бросал: табачный фонд можно было тратить на любую дичь, прям совсем на любую. Годы идут, а я продолжаю радоваться сэкономленному каждый день. Как говорится, «хозяйке на заметку» — полезный психологический приём.
Возвращаясь к инвентарю: есть ещё интересная игровая позиция. Сейчас такое добро на Озоне можно взять либо дешевле, либо за тот же прайс, но в более интересном исполнении.
А пару лет назад с выбором было попечальнее: меньше 4 тысяч не подходи. Забрал самое выгодное предложение в каком-то комбо на Алике. И выгодное оказалось не просто так — эта хрень у меня больше месяца выветривалась от химических запахов. Хоть выветрилась по итогу, и на том спасибо. Ещё решили, что для российского рынка будет хорошей идеей не делать перевод инструкции, но впихнуть какую-то убогую песенку, которая автоматически стартует с устройством. Благо хоть отключается при переключении на Bluetooth, отдельного отключения нет. А в нагрузку накинули звуки ударов из индийского кино, ещё и с пингом.
Но штука всё равно прикольная. Как понял, именно за счёт игровой составляющей: бывало, увлекался и знатно так выматывался. Хотя модель самая примитивная.
Ну и последнее — уже из нового, и если честно, скорее из разряда «с жиру беситься». На ДР взял себе моторизированный стол. Ну как стол: все готовые варианты либо не то, либо стоят как крыло самолёта. Решил собрать сам, в силу того, что хотелось возможность опускать ниже 75 см. Пришлось смотреть трёхсекционные механизмы — один только механизм встал в 15к (если смотреть двухсекционные, там и за 7 урвать можно). Стоящая вещь или нет — пока сказать не могу. На данный момент сет ещё не закончен: это временное решение, столешницу взял от прошлого, новую всё никак не выберу.
Когда пробовал разные варианты, в очередной раз удивился, насколько комп на столе неудобно. Хотя с подъёмником концепция «всё на столе» была бы довольно практичной, но как по мне минусов уж слишком много, решил на лишние провода раскошелиться.
В идеале был план поставить миниатюрную механическую дорожку для ходьбы, но таких что-то совсем не попадается. Думал степпер взять — по размеру подходит. Но это по сути симулятор подъёма по лестнице: за 10 минут сдохнешь и всё (это ещё с запасом). ИИ не смог найти подходящую дорожку и блатует баланс-борд, но как-то сомнительно. В общем, решение со столом ещё в процессе.
В таком неполном виде плюсов пока немного. Просто стоять за компом не особо интересно, хотя и не без плюсов: высоту можно выставить идеальную (для меня это 69 см — лично мне куда комфортнее, чем стандартные 75 для компьютерных столов). Ну и пока сборкой занимался, впал в детство и полвечера туда-сюда катался. Ой, да кого я обманываю — не только когда сборкой занимался.
Если резюмировать: всяких штук, чем занять себя дома, в наш век хватает. Понятно, что если говорить о хоть мало-мальски серьёзных тренировках и каких-то целях — нужен принципиально иной подход, при котором до игр и «китайских мультиков» скорее всего не дойдёт. Но если речь именно о профилактике гиподинамии, то лично мне кажется вполне жизнеспособным вариант, когда привычные развлечения время от времени дополняются активностью. И именно такой формат нет причин бросать, даже если есть проблемы с дисциплиной.
Сам вот уже пару лет стараюсь особо не рассиживаться — с переменным успехом, полёт нормальный. Конечно, там в совокупности не только движение, но ещё изменения питания и сна, но это уже отдельная история. А так в целом очевидно: надо было на эту тему заморачиваться не два года назад, когда припёрло, а заметно раньше. Но что уж. Всё же поддерживать себя в минимально удовлетворительном состоянии заметно проще, чем к нему прийти. А это самое состояние дарит не только нормальное самочувствие — хотя только оно уже стоит усилий, — но и лёгкость на подъём, и другие бафы.
Может, кому подобный опыт окажется полезен.
Родственные души. Из сборника "Шестерки-семерки". О.Генри (настоящее имя - Уи́льям Си́дни По́ртер). 1911
(пер. Татьяна Алексеевна Озёрская (Тарковская))
Вор быстро скользнул в окно и замер, стараясь освоиться с обстановкой. Всякий уважающий себя вор сначала освоится среди чужого добра, а потом начнет его присваивать.
Вор находился в частном особняке. Заколоченная парадная дверь и неподстриженный плющ подсказали ему, что хозяйка дома сидит сейчас где-нибудь на мраморной террасе, омываемой волнами океана, и объясняет исполненному сочувствия молодому человеку в спортивной морской фуражке, что никто никогда не понимал ее одинокой и возвышенной души. Освещенные окна третьего этажа в сочетании с концом сезона в свою очередь свидетельствовали о том, что хозяин уже вернулся домой и скоро потушит свет и отойдет ко сну. Ибо сентябрь – такая пора в природе и в жизни человека, когда всякий добропорядочный семьянин приходит к заключению, что стенографистки и кафе на крышах – тщета и суета, и, ощутив в себе тягу к благопристойности и нравственному совершенству как ценностям более прочным, начинает поджидать домой свою законную половину.
Вор закурил папиросу. Прикрытый ладонью огонек спички осветил на мгновение то, что было в нем наиболее выдающегося, – длинный нос и торчащие скулы. Вор принадлежал к третьей разновидности. Эта разновидность еще не изучена и не получила широкого признания. Полиция познакомила нас только с первой и со второй. Классификация их чрезвычайно проста. Отличительной приметой служит воротничок.
Если на пойманном воре не удается обнаружить крахмального воротничка, нам заявляют, что это опаснейший выродок, вконец разложившийся тип, и тотчас возникает подозрение – не тот ли это закоренелый преступник, который в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году выкрал наручники из кармана полицейского Хэннесси и нахально избежал ареста.
Представитель другой широко известной разновидности – это вор в крахмальном воротничке. Его обычно называют вор-джентльмен. Днем он либо завтракает в смокинге, либо расхаживает, переодевшись обойщиком, вечером же приступает к своему основному, гнусному занятию – ограблению квартир. Мать его – весьма богатая, почтенная леди, проживающая в респектабельнейшем Оушен-Гроув, и, когда его препровождают в тюремную камеру, он первым делом требует себе пилочку для ногтей и «Полицейскую газету». У него есть жена в каждом штате и невесты во всех территориях, и газеты сериями печатают портреты жертв его матримониальной страсти, используя для этого извлеченные из архива фотографии недужных особ женского пола, от которых отказались все доктора и которые получили исцеление от одного флакона патентованного средства, испытав значительное облегчение при первом же глотке.
На воре был синий свитер. Этот вор не принадлежал ни к категории джентльменов, ни к категории поваров из Адовой Кухни. Полиция, несомненно, стала бы в тупик при попытке его классифицировать. Ей еще не доводилось слышать о солидном, степенном воре, не проявляющем тенденции ни опуститься на дно, ни залететь слишком высоко.
Вор третьей категории начал крадучись продвигаться вперед. Он не носил на лице маски, не держал в руке потайного фонарика, и на ногах у него не было башмаков на каучуковой подошве. Вместо этого он запасся револьвером тридцать восьмого калибра и задумчиво жевал мятную резинку.
Мебель в доме еще стояла в чехлах. Серебро было убрано подальше – в сейфы. Вор не рассчитывал на особенно богатый улов. Путь его лежал в тускло освещенную комнату третьего этажа, где хозяин дома спал тяжелым сном после тех услад, которые он так или иначе должен был находить, дабы не погибнуть под бременем одиночества. Там и следовало «пощупать» на предмет честной, законной, профессиональной поживы. Может, попадется немного денег, часы, булавка с драгоценным камнем… словом, ничего сногсшибательного, выходящего из ряда вон. Просто вор увидел распахнутое окно и решил попытать счастья.
Вор неслышно приоткрыл дверь в слабо освещенную комнату. Газовый рожок был привернут. На кровати спал человек. На туалетном столике в беспорядке валялись различные предметы: пачка смятых банкнот, часы, ключи, три покерные фишки, несколько сломанных сигар и розовый бант. Тут же стояла бутылка сельтерской, припасенная на утро для прояснения мозгов.
Вор сделал три осторожных шага по направлению к столику. Спящий жалобно застонал и открыл глаза. И тут же сунул правую руку под подушку, но не успел вытащить ее обратно.
– Лежать тихо! – сказал вор нормальным человеческим голосом. Воры третьей категории не говорят свистящим шепотом. Человек в постели посмотрел на дуло направленного на него револьвера и замер.
– Руки вверх! – приказал вор.
У человека была каштановая с проседью бородка клинышком, как у дантистов, которые рвут зубы без боли. Он производил впечатление солидного, почтенного обывателя и был, как видно, весьма желчен, а сейчас вдобавок чрезвычайно раздосадован и возмущен. Он сел в постели и поднял правую руку.
– А ну-ка, вторую! – сказал вор. – Может, вы двусмысленный и стреляете левой. Вы умеете считать до двух? Ну, живо!
– Не могу поднять эту, – сказал обыватель с болезненной гримасой.
– А что с ней такое?
– Ревматизм в плече.
– Острый?
– Был острый. Теперь хронический.
Вор с минуту стоял молча, держа ревматика под прицелом. Он глянул украдкой на туалетный столик с разбросанной на нем добычей и снова в замешательстве уставился на человека, сидевшего в постели. Внезапно его лицо тоже исказила гримаса.
– Перестаньте корчить рожи! – с раздражением крикнул обыватель. – Пришли грабить, так грабьте. Забирайте, что там на туалетном столике.
– Прошу прощенья, – сказал вор с усмешкой. – Меня вот тоже скрутило. Вам, знаете ли, повезло, ведь мы с ревматизмом старинные приятели. И тоже в левой. Всякий другой на моем месте продырявил бы вас насквозь, когда вы не подняли свою левую клешню.
– И давно у вас? – поинтересовался обыватель.
– Пятый год. Да теперь уж не отвяжется. Стоит только заполучить это удовольствие – пиши пропало.
– А вы не пробовали жир гремучей змеи? – с любопытством спросил обыватель.
– Галлонами изводил. Если всех гремучих змей, которых я обезжирил, вытянуть цепочкой, так она восемь раз достанет от земли до Сатурна, а уж греметь будет так, что заткнут уши в Вальпараисо.
– Некоторые принимают «Пилюли Чизельма», – заметил обыватель.
– Шарлатанство, – сказал вор. – Пять месяцев глотал эту дрянь. Никакого толку. Вот когда я пил «Экстракт Финкельхема», делал припарки из «Галаадского бальзама» и применял «Поттовский болеутоляющий пульверизатор», вроде как немного полегчало. Только сдается мне, что помог главным образом конский каштан, который я таскал в левом кармане.
– Вас когда хуже донимает, по утрам или ночью?
– Ночью, – сказал вор. – Когда самая работа. Слушайте, да вы опустите руку… Не станете же вы… А «Бликерстафовский кровоочиститель» вы не пробовали?
– Нет, не приходилось. А у вас как – приступами или все время ноет?
Вор присел в ногах кровати и положил револьвер на колено.
– Скачками, – сказал он. – Набрасывается, когда не ждешь. Пришлось отказаться от верхних этажей – раза два уже застрял, скрутило на полдороге. Знаете, что я вам скажу: ни черта в этой болезни доктора не смыслят.
– И я так считаю. Потратил тысячу долларов, и все впустую. У вас распухает?
– По утрам. А уж перед дождем – просто мочи нет.
– Ну да, у меня тоже. Стоит какому-нибудь паршивому облачку величиной с салфетку тронуться к нам в путь из Флориды, и я уже чувствую его приближение. А если случится пройти мимо театра, когда там идет мелодрама «Болотные туманы», сырость так вопьется в плечо, что его начинает дергать, как зуб.
– Да, ничем не уймешь. Адовы муки, – сказал вор.
– Вы правы, – вздохнул обыватель.
Вор поглядел на свой револьвер и с напускной развязностью сунул его в карман.
– Послушайте, приятель, – сказал он, стараясь преодолеть неловкость. – А вы не пробовали оподельдок?
– Чушь! – сказал обыватель сердито. – С таким же успехом можно втирать коровье масло.
– Правильно, – согласился вор. – Годится только для крошки Минни, когда киска оцарапает ей пальчик. Скажу вам прямо – дело наше дрянь. Только одна вещь на свете помогает. Добрая, старая, горячительная, веселящая сердце выпивка. Послушайте, старина… вы на меня не серчайте… Это дело, само собой, побоку… Одевайтесь-ка, и пойдем выпьем. Вы уж простите, если я… ух ты, черт! Опять схватил, гадюка!
– Скоро неделя, как я лишен возможности одеваться без посторонней помощи, – сказал обыватель. – Боюсь, что Томас уже лег, и…
– Ничего, вылезайте из своего логова, – сказал вор. – Я помогу вам нацепить что-нибудь.
Условности и приличия мощной волной всколыхнулись в сознании обывателя. Он погладил свою седеющую бородку.
– Это в высшей степени необычно… – начал он.
– Вот ваша рубашка, – сказал вор. – Ныряйте в нее. Между прочим, один человек говорил мне, что «Растирание Омберри» так починило его в две недели, что он стал сам завязывать себе галстук.
На пороге обыватель остановился и шагнул обратно.
– Чуть не ушел без денег, – сказал он. – Выложил их с вечера на туалетный столик.
Вор поймал его за рукав.
– Ладно, пошли, – сказал он грубовато. – Бросьте это. Я вас приглашаю. На выпивку хватит. А вы никогда не пробовали «Чудодейственный орех» и мазь из сосновых иголок?
Как неправильное питание и сидячий образ жизни неспешно и тихо крадут здоровье, или как бросить курить и потерять остатки здоровья.
Хотелось рассказать свою небольшую историю о том, к чему приводит неправильное питание и довольно вялый образ жизни. Про курение тут немного кликбейта, но об этом позже. Сам эпизод происходил пару лет назад, и само собой тогда было не до писулек. А потом, как жизнь наладилась, всё забылось. А тут, пока месяц в баньке был, созрел на писульки.
Пока делал фото на превью, удивился лозунгу в больнице — как-то довольно стрёмно бегать по разным анализам с папкой, где такой громкий лозунг «Все только начинается...»
Так вот, начиналось всё, как обычно, незаметно. Время шло, все мы не молодеем, и благодаря бесчисленным «кул стори» и мемам про «после 30 жизни нет» я воспринимал ухудшение самочувствия как норму. Мол, так и должно быть. И действительно, до 37 лет всё более-менее держалось. А все эти «весёлые истории», которые с одной стороны позволяли проще встречать неизбежные возрастные изменения, с другой всё же как-то приусыпляли бдительность.
Занятно, что одним из моментов, когда здоровье стало скатываться прямо лавинообразно, стало, как казалось, радостное событие: работа переехала ко мне в шаговую доступность. Теперь она была в 5–10 минутах от дома. Раньше была подальше, и я регулярно прогуливался с работы домой. И кто бы мог подумать, что отсутствие периодических прогулок длиной в 40 минут может так заметно пошатнуть остатки здоровья.
Со временем появилось что-то похожее на приступы, по симптомам смахивающие на высокое давление, хотя с давлением раньше проблем не было. Стал регулярно измерять — оно всегда оказывалось в норме.
В общем, на этом моменте я перепугался не на шутку и понял: пора что-то делать. Начал бегать по больничкам. Естественно, пошёл по частным. Уж не знаю, насколько это повсеместно и насколько всё поменялось за годы, но по последним попыткам остались воспоминания, что муниципальная медицина — это что-то уровня «ответы.мейл» и квест с попыткой урвать талон. А ещё в виде маленького лирического отступления хотелось отметить, насколько же ущербна система профосмотров, которые я периодически проходил и за которые фирма платит деньги. Похоже, они проходят на полный похер, если каждый раз я оказывался здоров как бык. Последний раз проходил где-то за пару месяцев до инцидента. На кой я тогда вообще каждый раз сдаю кровь и прочее — решительно непонятно. Раз такая фикция, могли бы «вы здоров» уже сразу по фото ставить, чтоб всем проще было.
Возвращаясь к больничке: попутно с тем, что бегал, решил, что время пить боржоми наступило. Один из пунктов — отказ от никотина. Тут всё по классике, как и большинство: откладывал до момента, пока не прихватило. Так-то бросить курить я созрел уже давно-давно, но потом перешёл на IQOS, который по ощущениям казался совсем безобидным: нет отдышки, нет першения в горле, намного практичнее, и вот как то стало казаться, а может и так норм. И вот как-то побуждающих причин для окончательного отказа стало заметно меньше. У
IQOS ещё была рекламная кампания, что IQOS можно использовать как средство, чтобы проще бросить курить. Довольно хреновое средство, если честно: лет восемь пропарил, и бросать в итоге было не проще, чем сигареты.
IQOS ещё была рекламная кампания, что IQOS можно использовать как средство, чтобы проще бросить курить. Довольно хреновое средство, если честно: лет восемь пропарил, и бросать в итоге было не проще, чем сигареты.
Поскольку уже было несколько попыток с переменным успехом, решил в этот раз окончательно. И поскольку это дело важное и нужное, на время отказа я забыл слово «нет» для любых своих пищевых хотелок. Захотелось шоколадку посреди ночи? Да хоть две за раз, лишь бы курить не тянуло.
Стаж был большой, отказ проходил со скрипом и довольно неприятно физиологически — биология есть биология. Один только IQOS лет восемь пропарил, а до этого не меньше сигареты. В общем, «жуй семечки, прочти одну книгу, носи конфетки в кармане» — это скорее работающие советы для курящих не в затяг. Но это уже отдельная история. Не будь такой ленивой жопой, отдельный пост бы закатил. А так вернёмся к основной теме.
И вот после того, как окончательно отказался, всё стало ещё хуже. Как несложно догадаться, по здоровью шарахнули последствия заедания. Такие дела. И вот что интересно: на булках и на сосисках страшные картинки не рисуют, а между тем ВОЗ отнесла сосиски и колбасы в одну категорию с курением.
И вот состояние продолжает ухудшаться, псевдоприступ повторяется, начинаю со страшной силой задалбывать кардиолога и других специалистов (хотя сейчас в ретроспективе отчётливо понимаю: не надо было играть во врача, а надо было изначально ходить и задалбывать терапевта. Но по внутренним ощущениям хоть тресни прямо как скачки давления были, плюс пульс нестабильный, а ещё некая уверенность, что раз профосмотры прохожу, что-то такое на поверхности уже бы показало).
Начинаю с ЭКГ, флюшки и подобного — все результаты в норме. Врач говорит: «Хватит симулировать, всё у тебя нормально». Хотя состояние было не фонтан. В один день прям показалось, что вот-вот и крякну.
Начинаю других врачей задалбывать, попадаю на УЗИ брюшной полости. Тут наконец врач говорит, что есть подозрение, и отправляет на анализы — общий расширенный (в целом довольно странно сдать кучу всего и тупо не сдать то, с чего вообще начинать стоило).
И вот получаю на руки результаты. Вроде основные анализы в норме, но пара позиций просто зашкаливает.
Начинаю консультироваться. В общем, докушашились и досиделись на жопе ровно. В целом расклад такой: следующая остановка по плану — инфаркт, инсульт и прочие радости, по сравнению с которыми и деревянный макинтош не так уж плох. В общем, выпал, конечно, заметно в осадок. Но всё же малость себя встряхнул и настроился на действия. Хотя как-то прямо жутко было, и если честно — немного обидно. Я-то догадывался, что неправильное питание из названия понятно, что не шибко полезное занятие, но что прямо настолько — это было открытие. И вот думаю: живёшь тут вроде не то чтобы прям сильно себе вредишь, если сравнивать с окружением, на работе народ, который все выходные в говно, по две пачки сигарет в день, крепкий кофе — и всё как с гуся вода. А плохие анализы — у меня.
Был свято уверен, что с такими анализами стоит рассчитывать на агрессивное лечение. Но когда сказали, что всё это исправляется образом жизни, я, если честно, не поверил и подумал, что попалась какая-то секта сыроедов или типа того.
Но нет — другие консультации и самостоятельное изучение говорили, что реально всё так просто. Справедливости ради, там и какое-то медикаментозное решение было, но это был план Б. Но вариант так себе, учитывая, что там предполагалось прям пожизненно какие-то пилюли пить.
Возвращаясь к анализам, оказалось, что мои главные враги — трансжиры и перебор насыщенных жиров, и всё это в синергии с сидячей работой и пассивным досугом. Стал много узнавать. Как-то о еде особо не задумывался, а она ой как много значит. Вредная еда, так-то, похуже курева получается по совокупности для организма. В целом тогда много читал и про трансжиры, и когда стал читать составы в магазине — в осадок выходил. Тридцать ингредиентов для одной булочки. В общем, много узнал нового: как устроена современная пищевая промышленность и что можно угробить здоровье, ещё даже не успев стать жирдяем. Потом некоторое время ходил с чувством индивидуального прозрения: мол, я-то теперь знаю, что еда на полках супермаркетов убивает. (Опять-таки, в ретроспективе уже понимаю: главная моя беда не столько плохая еда в рационе, сколько по сути отсутствие нормальной. Для меня в своё время было нормально и естественно — ужин, где картофель по-пушкински из супермаркета, туда сосиски нарезать, всё это залить сметаной 20% и потушить, и даже без овощей. В целом если так задуматься, мой организм так ещё неплохо продержался.) Ну и само собой засиделся, прям во всех смыслах.
И вот приступаю с чувством сдержанного оптимизма: мол, авось ещё не всё потеряно. И поначалу прямо совсем непросто было. От любой нагрузки уставал, а приборы очень быстро били тревогу. Было такое непонятное чувство: когда куда-то надо идти, сначала встаёшь, собираешься, а потом ждёшь, когда пульс устаканится. Даже самая низкоинтенсивная прогулка могла отправить пульс в небеса.
А ещё когда закупался всяким инвентарём для занятий, столкнулся с каким-то обратным розовым налогом. На Озоне часто были позиции, где можно выбрать цвет, или можно выбрать со скидкой «цвет на выбор продавца», и оно, конечно, чуть дешевле выходит, но приходит розовое.
Еду само собой пришлось пересмотреть полностью. И конечно, дальше уже было много послаблений, но первые пару месяцев еда по сути была только на пару да всякие отруби. Стандартный рацион выглядел как то так.
Видимо, сыграла низкая, я бы даже сказал днищенская база: самочувствие налаживалось прям на глазах, а возможности росли с каждым днём. Как-то очень быстро даже стало стыдно за те «достижения», которые были поначалу и казались чем-то значимым. Где-то на отметке 8 км в день я уже стал чувствовать себя почти нормальным. Прокачка была прямо визуально ощутимой, как в игре. Правда, через пару месяцев вышел на плато. Но по сравнению с первоначальным состоянием было просто небо и земля. В целом оказывается, много чего сделать можно при подходящей мотивации.
В целом за несколько месяцев состояние кардинально преобразилось. Пересдавал анализы, и хоть были чутка выше нормы, но по сравнению с тем, что было изначально это были прям отличные результаты.
Ну и завершая историю, возвращаясь в наши дни, так сказать: сейчас мне уже аж сорок. Как бы это странно ни звучало, но чувствую себя физиологически лучше, чем в 30. Осенью прошлого года был в отпуске и вот в Минводах поднялся на горку «Змейка».
что я считаю прямо отличным результатом для человека, который ещё некоторое время назад думал, как бы не крякнуть ненароком.
Всё ещё продолжаю удивляться, почему на сигаретах пишут столько гадостей, а на продуктах — нет. Сейчас, конечно, для себя куда больше послаблений в плане еды, но хотя бы уже прикидываю, где можно дать волю, а где не стоит. А физически поддерживать форму, как оказалось, куда проще, чем в неё войти.
Ретроспектива — всё же странная штука. Когда сами эти события происходили, казалось, мыслей и эмоций хватит, чтобы накидать на небольшую книжку, а сейчас, спустя пару лет, уже хватило всего на небольшой пост. Но хоть гештальт в каком-то роде закрыл.
В общем, пидоры и пидоросы, не забивайте на себя, пока не поздно. Здоровье у нас одно, и мониторить, что да как это исключительно в наших интересах.
Вне всяких сомнений. Роберт Энсон Хайнлайн и Элма Венц. 1941.
Написан во второй половине 1939 года в соавторстве с коллегой Хайнлайна по общественному движению «Покончим с бедностью в Калифорнии», которая стремилась стать писательницей. Опубликован в апрельском выпуске журнала Astonishing Stories
за 1941 год под псевдонимом «Лайл Монро» и собственным именем Э. Венц, которая так и не смогла построить литературной карьеры. В 1984 году включён в сборник «День выборов 2084» под редакцией Айзека Азимова, а в 2005 году вошёл в состав сборника Off the Main Sequence: The Other Science Fiction of Robert Heinlein. Переводился на немецкий и русский языки.
Это единственное произведение писателя, созданное в соавторстве: Хайнлайн набросал основной сюжет, Элма Венц написала текст, который затем Хайнлайн сократил и переработал.
И. Гурова, перевод
«УЧЕНЫЙ РАСКРЫВАЕТ ТАЙНУ КАМЕННЫХ СТАТУЙ ОСТРОВА ПАСХИ!»
Профессор Дж Хоуард Эрленмейер, доктор философии, член Королевского общества, руководитель экспедиции на остров Пасхи под эгидой Археологического общества утверждает: «Теперь не осталось уже никаких сомнений в назначении гигантских монолитных статуй, открытых на острове Пасхи. Учитывая ведущую роль религиозных культов во всех первобытных культурах и сравнивая указанные статуи с культовыми атрибутами, которыми полинезийские племена пользуются и по сей день, неизбежно приходишь к выводу о глубочайшем религиозном смысле указанных статуй. Вне всяких сомнений, их грандиозные размеры, присущее им гротескное преувеличение черт лица и словно бы случайное, а на деле строго определенное размещение неопровержимо доказывают, что создавались они для поклонения, как воплощение…»
* * *
На исходе дня жаркое солнце заливало слепящими лучами бело-зеленый город Мурию, раззолачивая лабиринт кривых улиц — концентрированных кругов, рассеченных радиальными проспектами. Башни Хранителей, вздымающиеся над сочной зеленью холмов, сверкали, как отполированная слоновая кость. Шум торговых родов под высоким куполом затих: купцы отдыхали в прохладной тени сочной пышной листвы, попивали освежающую окреду и поглядывали на величественные крутоносые корабли, покачивающиеся на якорях в гавани зелено-алые корабли из Хиндоса, из Китая, из дальних колоний Атлантиды.
На всем обширном континенте Му не было города прекраснее и богаче Мурии, столицы провинции Лак.
Но ласковый блеск солнца, моря и неба не рассеивал странного напряжения, пронизывавшего воздух, словно он был скручен в тугую спираль, готовую вот-вот развернуться… словно малейшая искра могла вызвать космический взрыв.
По городу свистящим шепотком разносилось имя. Оно повторялось везде — с отвращением и страхом или с надеждой, в зависимости от того, кто его произносил. И всегда в нем крылась сила громового удара.
Талус!
Талус, кумир простых людей, Талус, чьи призывные слова дарили надежду миллионам его сограждан. Талус — кандидат в губернаторы провинции Ла.
В сердце трущоб неподалеку от вонючей набережной ютилась редакция «Возрождения Му», газеты, которую выпускала организация, поддерживающая кандидатуру Талуса. Там царила такая же тишина, как всюду в Мурии, но это было затишье урагана, истощившего свою силу. На полу валялись клочки пергамента, опрокинутые табуреты, пустые фляги из-под пива. У большого круглого, видавшего виды стола сидели три молодых человека в позах, говорящих о глубоком унынии. Один с горькой усмешкой смотрел на огромный плакат, занимавший почти всю стену. На нем был изображен облаченный в зеленую тогу высокий величественный мужчина с курчавой седеющей бородой. Правую руку он поднимал благословляющим жестом. Поверху под ало-лиловыми скрещенными знаменами Мурии вилась надпись:
«ТАЛУСА В ГУБЕРНАТОРЫ!»
Глядевший на плакат тяжело вздохнул, сам того не заметив. Другой, чертивший по листу пергамента затупившимся стилосом, поднял голову и спросил:
— Что тебя грызет, Робар?
Тот ткнул пальцем в плакат.
— Просто я смотрел на нашу великую надежду! До чего красив! Объясни, Дольф, как может человек столь благородного облика быть таким безнадежным тупицей?
— Только боги знают! А я понятия не имею.
— Ребята, вы несправедливы! — вмешался третий. — Старикан вовсе не туп, а просто не от мира сего. Вы же не будете отрицать, что его План полон конструктивной государственной мудрости, какой наш век еще не знал.
Робар перевел на него усталый взгляд.
— Кто спорит! И губернатор бы из него вышел отличный. Я ведь не отрицаю. Не верь я в осуществимость Плана, разве я торчал бы здесь, не зная отдыха ни днем, ни ночью? Надрывал бы сердце из-за проклятущей предвыборной кампании? Конечно, он благороден. Иной раз до того, что блевать хочется. Я о другом: вам когда-нибудь доводилось работать на кандидата, который бы так по-ослиному упирался, чуть речь заходит о том, как завоевать голоса и победить на выборах?
— Ну-у… Нет, конечно.
— Меня, Клевум, доводит то, что он мог бы добиться избрания без всякого труда. У него же есть все! Предвыборная платформа, способная увлечь массы, безупречное прошлое, замечательный ораторский талант и внешность для кандидата ну просто идеальная! В сравнении с Нетопырьухим он прирожденный губернатор. Алле-оп! И готово! Однако, как пить дать, переизбран будет Нетопырьухий.
— Боюсь, ты прав, — грустно согласился Клевум. — Нас обойдут, как стоячих. Одно время мне казалось, у нас есть шансы, на теперь… Вы видели, что утром тиснула о нем «Вся царская рать»?
— Этот помойный листок! Так что же?
— Вдобавок к гнусным намекам на золото Атлантиды они обвинили его в намерении уничтожить мурийские семейные очаги и покуситься на неприкосновенность мурийских женщин. И призвали всех стопроцентных мурийцев отправить это коварное чудовище туда, откуда оно явилось. Дурно пахнущие поклепы! Но чернь глотает и облизывается.
— Еще бы! Я же про это и говорил. Губернаторская шайка без передышки швыряет грязь горстями, но стоит нам швырнуть хоть комочек в губернатора Вортуса, как Талус закатывает истерику. В его представлении забористая превыборная статья — это увлекательные статистические изыскания для сравнительного анализа сельскохозяйственных налогов в разных провинциях Му… Дольф, что ты рисуешь?
— А вот! — И он показал ядовитую карикатуру на губернатора Вортуса с его длинной физиономией, узкими губами и лысым лбом под высокой алой губернаторской шапкой. Гигантские оттопыривающиеся уши придавали зловещему лицу сходство с развернувшим крылья стервятником. Простая подпись под карикатурой призывала:
«НЕТОПЫРЬУХОГО В ГУБЕРНАТОРЫ!»
— Вот-вот! — вскричал Робар. — Именно то, что там требуется. Юмор! Если бы мы могли поместить эту карикатуру на первой странице «Возрождения Му» и подсунуть по номеру под дверь каждого избирателя в провинции, это сразу же все изменило бы. Один взгляд на эту рожу — они обхохотались бы и кинулись голосовать за нашего Талуса! — Он отодвинул набросок на расстояние вытянутой руки и разглядывал его, сосредоточенно сдвинув брови. Потом посмотрел на своих друзей. — Слушайте, олухи, а почему бы и нет? Хоть последний номер приперчим. Ну, как? Идет?
Клевум сказал с тревогой:
— Ну… не знаю. Откуда ты возьмешь деньги? И даже если Орик раскошелится, как мы сумеем распространить такой тираж? А в случае удачи неизвестно, чем это обернется для нас — у противника хватит денег и времени для ответного удара.
Робар скривил губы.
— Вот чем вознаграждаются идеи в этой кампании — возражения, возражения и снова возражения!
— Погоди, Робар, — вмешался Дольф. — У Клевума есть основания брыкаться, но в главном ты нрав. Главное — чтобы Простой Избиратель от души посмеялся над Вортусом, верно? Так почему бы не отпечатать листовки с моей карикатурой и не раздавать их перед участками в день выборов?
Робар побарабанил пальцами по столу и вынес приговор:
— Хм-м… нет! Ничего не выйдет. Держиморды Вортуса насажают синяков нашим активистам и отберут листовки.
— Ну а если перерисовать Нетопырьухого на полотнища и развесить их возле избирательных участков так, чтобы голосующие их обязательно увидели?
— Та же беда. Держиморды посрывают их еще до открытия участков.
— Знаете, ребята, — вмешался Клевум. — Нам требуется что-то большое, видное отовсюду, притом прочное и массивное, с чем губернаторским прихвостням не справиться. Каменные истуканы в два этажа высотой были бы в самый раз.
Робар искривил губы еще сильнее.
— Клевум, если ничего умнее ты придумать не можешь, так хоть помолчал бы! Да, истуканы — прекрасная идея, будь у нас в распоряжении сорок лет и десять миллионов золотых.
— Робар, подумать только, — съязвил Дольф со злоехидной усмешкой, — отдай тебя твоя матушка в жрецы, ты мог бы насгущать столько истуканов, сколько пожелал бы, без тревог, хлопот и расходов.
— Верно, умник. Но тогда бы я не занимался политикой… Погодите!
— А?
— Сгущение! А что, если мы сгустим столько истуканов Нетопырьухого…
— Каким это образом?
— Знаете Кондора?
— Траченного молью петуха, который опивается в «Пляшущем ките»?
— Ага. Бьюсь об заклад, он их налепит столько, сколько нам надо.
— Из него же песок сыплется! И к тому же он не инициирован. Так, дешевый колдунишка. Читать по ладони в харчевнях да составлять гороскопы — вот и все, на что он способен. Даже любовное зелье жарить толком не умеет. Я как-то на собственном опыте убедился!
— Не воображай, будто ты его хорошо знаешь! Однажды вечером он нализался и поведал мне историю своей жизни. Прежде он был жрецом в Египте!
— И почему же он там не остался?
— В том-то и соль! Он не ладил с Верховным жрецом и как-то ночью напился, да и сгустил статую Верховного жреца в таком месте, где она всем бросалась в глаза, и такую большую, что видна она была издалека. Вот только голову Верховного жреца он насадил на туловище зверя.
— О-го-го!
— Ну и утром, когда он протрезвел и вспомнил, что натворил, то сразу ударился в бега. Устроился в Красном море на грузовое судно, да и приплыл сюда.
Во время этого разговора лицо Клевума вытягивалось все больше и больше. Наконец он не выдержал.
— Вы, два идиота, даже не вспомнили, как карают за противозаконное использование жреческих тайн!
— Заткнись, Клевум! Если Талус победит, он все уладит. А если мы проиграем выборы… так на всем Му для нас не найдется безопасного убежища, устроим мы эту штуку или нет.
Убедить Орика оказалось очень непросто. Как политик, он был сама любезность, но как организатор предвыборной кампании Талуса и, следовательно, шеф Робара, Дольфа и Клевума он, в чем юноши не замедлили убедиться, оказался крайне осторожным, хотя и сохранял приятельский тон.
— Хм-м… да… право не знаю, — сказал он. — Боюсь, Талусу это не понравится.
— А зачем ему знать заранее?
— Ну, мальчики… право же! Э… не хотите же вы, чтобы я скрыл от него…
— Орик, но ты же прекрасно понимаешь, что мы наверняка проиграем, если не примем какие-то меры, и побыстрее.
— Робар, откуда такой пессимизм? — Выпуклые глаза Орика излучали фальшивую уверенность в будущем.
— А соломенное голосование? Не слишком-то много оно обещает! В сельских местностях мы проигрываем один к двум!
— Ну-у… Может быть, ты и прав, мой мальчик. — Орик дружески положил ладонь на плечо юноши. — Хорошо, предположим, что мы и правда проиграем выборы. Му же не один день строился. И я хочу, чтобы вы знали, как высоко мы ценим ваше самоотверженное усердие, независимо от исхода. Талус его не забудет, как и… э… я… Благодаря вам и таким, как вы, мы, старшее поколение, можем не опасаться за судьбу Му!
— Нам не нужно, чтобы нас высоко ценили, нам нужно победить на выборах!
— Безусловно, безусловно! Мы все этого хотим, и я в первую очередь. Э… в какую сумму обойдется эта ваша задумка?
— Сгущение обойдется недорого. Предложим Кондору единовременный гонорар и пообещаем какую-нибудь должность после победы. Основные расходы придутся на вино для него. Другое дело переброска истуканов на избирательные участки. Мы планируем простую коммерческую переброску.
— Она… э… обойдется дорого.
— Дольф заходил в храм справиться о цене.
— Боги! Неужели вы открыли жрецам свой план?
— Нет, почтеннейший. Он просто уточнил тоннаж и расстояние.
— И сколько он запросил?
Робар ответил, и на лице Орика появилось такое выражение, будто у него на глазах волки пожирали его первенца.
— Ни в коем случае! — отрезал он. — Даже и не заикайтесь!
Но Робар не отступил.
— Дороговато, конечно, но куда дешевле избирательной кампании, которая не принесет результата. Кроме того… Да, я знаю, что официально жрецы стоят вне политики, однако с твоими связями уж наверное удастся найти такого, кто займется этим частным образом за плату поменьше или даже в кредит. Ему это ничем не грозит, а если наш план осуществится, то победа обязательно будет нашей. Это твердо.
Орик сказал — и впервые в его голосе прозвучал искренний интерес:
— М-м-м, да. Пожалуй, ты прав. — Он тщательно соединил кончики пальцев. Беритесь за дело, мальчики. Обеспечьте изготовление истуканов. А организацией переброски займусь я. — И с озабоченным видом он направился к двери.
— Минуточку! — возопил Робар. — А деньги, чтобы подмаслить старика Кондора? Орик остановился.
— А, да- Да. Как я рассеян! — Он вытащил три серебряные монеты и протянул их Робару. — Наличными и без расписки, э? — Он подмигнул.
— Да, кстати, почтеннейший! — вставил Клевум. — Как насчет моего жалованья? А то квартирная хозяйка мне проходу не дает.
Орик изумился.
— Как? Я тебе еще не заплатил? — Он пошарил в складках тоги. — Ты очень деликатен. Такое терпение и патриотизм! Но ты же понимаешь, у меня столько разных забот, а спонсоры далеко не все исполняют свои обещания в ими же назначенные сроки! — Он протянул Клеву му одну-единственную монету. — Напомни мне в первый же день следующей недели, мой мальчик. Не допусти, чтобы я снова забыл.
И он торопливо удалился.
Дружная троица пробиралась по узким улочкам, запруженным лотошниками, моряками, ребятишками и домашними животными, ловко избегая всякого мусора и помоев из ведер, которые бесцеремонно опоражнивали прямо с балконов. Харчевня «Пляшущий кит» дала о себе знать густым благоуханием квартала за два. Кондор, как обычно, привалился к стойке в уповании, что пьющие вокруг мореходы угостят и его.
Когда юноши пригласили его выпить с ними, он согласился со всей поспешностью. Робар выждал, пока пара кружек пива не привела старика в благодушное настроение, и только тогда заговорил о деле. В ответ на прямой вопрос Кондор выпрямился с пьяней гордостью.
— Умею ли я сгущать подобия? Сын мой, ты видишь перед собой того, кто сотворил Сфинкса! — Он элегантно икнул в кулак.
— Но сумеешь ли ты сделать это здесь и теперь? — гнул свое Робар. Разумеется, за гонорар, — прибавил он.
Кондор опасливо огляделся.
— Осторожнее, сын мой. Нас могут подслушать… Тебе требуется первичное сгущение или простое кодирование?
— А какая разница?
Кондор со вздохом возвел глаза к потолку и вопросил:
— И чему только учат в нынешних школах? Первичное сгущение требует большей затраты сил, ибо приходится тревожить самую сердцевину эфира. А копирование сводится к простой перегруппировке атомов в заданные конфигурации. Для каменной статуи сгодится простой булыжник.
— Значит, копирование! А нужно нам…
— Для первого завода хватит. Останови грузчиков! — Кондор отвернулся и подслеповато уставился в ветхий пергамент, шаря налитыми кровью главами по выцветшим иероглифам.
Они собрались в заброшенном карьере за дальним полем дядюшки Дольфа, который получили в полное свое распоряжение без всяких хлопот: ведь, как рассудительно указал Робар, раз почтенный старец не знает, что на его земле творится беззаконие, какие у него могут быть возражения?
Их компания пополнилась шестью краснокожими грузчиками из Земли Инков, неутомимыми внлачами, обладавшими, помимо всего, одним важнейшим достоинством — они ни слова не говорили по-муйски. Они загрузили серой галькой бункер необычной конструкции — без выпускного отверстия, и теперь невозмутимо ждали дальнейших распоряжений. Кондор засунул свиток в складки видавшей виды туники и извлек из того же тайничка серебряную трубочку.
— Твоя конфигурация, сын мой?
Дольф протянул ему восковую модельку, вылепленную по карикатуре на Нетопырьухого. Кондор поставил слепок перед собой и уставился на него в серебряную трубочку. То, что он увидел, как будто его удовлетворило. Во всяком случае, он монотонно забубнил себе под нос, покачивая в такт лысой головой.
Примерно в пятидесяти шагах от них на каменном пьедестале начал возникать образ, вначале словно клуб дыма, но затем сгустился, пошел рябью, уплотнился и затвердел. Кондор оборвал бормотание и обозрел плод своих усилий. Высотой в три человеческих роста перед ними красовался истукан Нетопырьухого весь насквозь из бесхитростного обычного камня.
— Клевум, сын мой, — сказал Кондор, — передай-ка мне кувшин.
В бункере не осталось ни камешка.
За два дня до выборов их посетил Орик. Робар растерялся: Орик не только привел с собой какого-то незнакомца, но и походил с ним между рядами массивных истуканов. А потом, когда их шеф попрощался с ними, он отвел его в сторону и зашептал:
— Что это за тип?
— Вполне надежный, — заверил Орик с обезоруживающей улыбкой. — Один из наших… мой друг.
— Но доверять ему можно? Я, по-моему, ни разу его не видел. За все время кампании.
— О, безусловно! И кстати, ребятки, вас надо поздравить с тем, что вы тут натворили! Ну, мне пора. Я еще загляну к вам…
— Минутку, Орик! Переброска у тебя на мази?
— О да! Да- Да. А как же? Они все будут доставлены на избирательные участки заблаговременно. Каждый истукан.
— А когда?
— Робар, почему бы тебе не оставить все эти мелочи мне?
— Ну-у… ты бесспорно босс, но, по-моему, нам следует знать, когда готовиться к переброске.
— Что ж, раз тебя это так заботит, то, скажем, в полночь перед выборами.
— Отлично. У нас все будет готово.
Накануне выборов Робар с облегчением ждал полуночи.
Кондор потрудился на славу. Гротескные истуканы стояли длинными рядами по паре для каждого избирательного участка в провинции Лак, и Кондор усердно возобновлял знакомство с винным кувшином. Ведь непрерывное напряжение, которого потребовала эта работа, почти совсем вернуло его на стезю трезвости.
Робар созерцал истуканы с глубоким удовлетворением.
— Жаль, мы не увидим, какую рожу скорчит губернатор, когда взглянет на наши статуэтки! С первого взгляда ясно, чьи это бюсты. Дольф, ты гений. Ничего кошмарнее я в жизни не видел.
— Лестная похвала, друг мой, — отозвался Дольф. — Но куда запропастился этот жрец? Я успокоюсь, только когда увижу, как наши куколки разлетаются по избирательным участкам.
— Не волнуйся зря. Орик меня твердо заверил, что жрец придет заблаговременно. И переброска — дело секундное. Едва он приступит к делу, как даже истуканы, предназначенные для глухомани и северного полуострова, окажутся на месте через минуту-другую.
Однако проходили часы, и становилось все очевиднее, что произошла какая-то накладка. Робар в тринадцатый раз вернулся с ведущей в город дороги и сообщил, что на ней по-прежнему не видно ни души.
— Что же делать? — спросил Клевум.
— Не знаю. Ясно одно: случилось что-то непредвиденное.
— Так чего мы ждем? Пошли в храм, попробуем его найти.
— Какой смысл? Мы же не знаем, с кем договорился Орик. Пошли к нему.
Они оставили Кондора сторожить истуканы, а сами помчались в город. Орика они перехватили в тот момент, когда он выходил из штаб-квартиры. С ним был незнакомец, которому два дня назад он показывал истуканы. Появление юношей, казалось, удивило Орика.
— Привет, ребятки! Кончили так рано?
— Он не пришел! — пропыхтел Робар.
— Не пришел? Только подумать! А вы уверены?
— Конечно! Мы же там были все время.
— Как зовут жреца, с которым ты договорился? — спросил Дольф. — Мы сбегаем в храм и найдем его.
— Как его зовут? Нет, нет, вам не следует идти туда. Вы можете все осложнить. Я пойду сам.
— И мы с тобой!
— Это лишнее! — раздраженно отрезал Орик. — Вернитесь в карьер и проверьте, все ли готово.
— Великие боги! Орик, все проверено и перепроверено десятки раз! Пусть хоть Клевум пойдет с тобой, чтобы показать жрецу дорогу.
— Об этом я позабочусь сам! А теперь идите, идите! Юноши неохотно подчинились. Возвращались они в угрюмом молчании, которое у самого карьера прервал Клевум.
— Знаете, ребята…
— Да не тяни ты!
— Тип, который был с Ориком. Он ведь тот самый, что приходил с ним в карьер, так?
— Ну и что?
— Я все старался вспомнить, почему он показался мне знакомым. И сейчас сообразил: недели две назад я видел, как он выходил из губернаторской штаб-квартиры.
Все трое онемели.
Потом Робар сказал ошеломленно:
— Преданы! Все ясно. Орик продался и предал нас.
— Так что же нам делать?
— А что мы можем?
— Хоть убейте — не знаю.
— Погодите, ребята, — умоляюще произнес Клевум, — Кондор же был жрецом. Может, он способен наладить переброску?
— Верно! Надо попытаться. Бежим!
Но Кондор валялся на земле в пьяном забытьи. Они трясли его, лили ему на голову воду, подняли и принялись водить взад и вперед. Наконец он протрезвел настолько, что уже мог отвечать на вопросы. Задавал их Робар.
— Слушай, папаша, это очень важно. Ты можешь устроить переброску?
— Кто? Я? Само собой. А то как же мы воздвигли бы пирамиды?
— Да ну их, пирамиды. Вот сейчас ты сумеешь перебросить эти изваяния?
Кондор уставился на него воспаленными глазами.
— Сын мой, великие законы магии едины для всего времени и всего пространства. Что было сделано в Египте в Золотом веке, может быть сделан в Му сегодня ночью.
Дольф не сдержался.
— Боги! Что же ты, папаша, раньше молчал?
Ответ был исполнен достоинства и логики:
— А вы меня спрашивали?
За работу Кондор взялся тут же, но с такой медлительностью, что юноши чуть не визжали от нетерпения. Сначала он начертил на земле широкий круг.
— Дом тьмы! — возвестил он торжественно и добавил полумесяц Астарты.
Затем начертил второй большой круг, сопредельный с первым.
— А это дом света, — объяснил он и добавил символ солнечного бога.
В первом ряду первый слева истукан покачнулся на пьедестале, затем взмыл в воздух и молниеносно исчез за горизонтом на востоке.
Юноши дружно испустили радостный вопль, а по лицу Робара заструились слезы.
Взмыл второй истукан и уже устремился вперед, как вдруг Кондор икнул. Изваяние рухнуло на пьедестал и раскололось пополам. Старик оглянулся на своих нанимателей.
— Извиняюсь, с другими буду поосторожнее, — пробурчал он.
И он, правда, попытался, но алкоголь в крови брал свое. Кондора пошатывало, и он целился куда попало. Каменные фигуры летели во все стороны, но недалеко. Группа из шести с оглушительным плеском рухнула в гавань. Три четверти еще ждали своей очереди, когда Кондор вяло опустился на колени, опрокинулся и замер.
Дольф кинулся к нему и начал трясти. Но без малейшего толку. Он оттянул веко старика и вгляделся в зрачок.
— Бесполезно! Его и через пять часов в себя не привести, — вздохнул он.
Робар тоскливо смотрел на истуканы и их обломки. «Стоят, — думал он, — а что проку? Их же никто никогда не увидит — наглядная агитация, пропавшая втуне… Самая замечательная из моих идей!»
Тягостную тишину нарушил Клевум:
— Порой, — простонал он, — я начинаю думать, что Му только хорошее землетрясение исправит!
* * *
«…их верховного божества. Хотя археология и не свободна от ошибок, в данном случае, вне всяких сомнений, ошибка невозможна. Статуи эти носят сугубо религиозный характер. Такая неопровержимая предпосылка позволяет вдумчивому ученому с высокой достоверностью проанализировать их назначение…»
Будет ласковый дождь. Из сборника "Марсианские хроники". Рэй Дуглас Брэдбери. 1950
(пер. Лев Львович Жданов)
В гостиной говорящие часы настойчиво пели: тик-так, семь часов, семь утра, вставать пора! — словно боясь, что их никто не послушает. Объятый утренней тишиной дом был пуст. Часы продолжали тикать и твердили, твердили свое в пустоту: девять минут восьмого, к завтраку все готово, девять минут восьмого!
На кухне печь сипло вздохнула и исторгла из своего жаркого чрева восемь безупречно поджаренных тостов, четыре глазуньи, шестнадцать ломтиков бекона, две чашки кофе и два стакана холодного молока.
— Сегодня в городе Эллендейле, штат Калифорния, четвертое августа две тысячи двадцать шестого года, — произнес другой голос, с потолка кухни. Он повторил число трижды, чтобы получше запомнили. — Сегодня день рождения мистера Фезерстоуна. Годовщина свадьбы Тилиты. Подошел срок страхового взноса, пора платить за воду, газ, свет.
Где-то в стенах щелкали реле, перед электрическими глазами скользили ленты памятки.
Восемь одна, тик-так, восемь одна, в школу пора, на работу пора, живо, живо, восемь одна! Но не хлопали двери, и не слышалось мягкой поступи резиновых каблуков по коврам.
На улице шел дождь. Метеокоробка на наружной двери тихо пела: «Дождик, дождик целый день, плащ, галоши ты надень…» Дождь гулко барабанил по крыше пустого дома.
Во дворе зазвонил гараж, поднимая дверь, за которой стояла готовая к выезду автомашина… Минута, другая — дверь опустилась на место.
В восемь тридцать яичница сморщилась, а тосты стали каменными. Алюминиевая лопаточка сбросила их в раковину, оттуда струя горячей воды увлекла их в металлическую горловину, которая все растворяла и отправляла через канализацию в далекое море. Грязные тарелки нырнули в горячую мойку и вынырнули из нее, сверкая сухим блеском.
Девять пятнадцать, — пропели часы, — пора уборкой заняться.
Из нор в стене высыпали крохотные роботы-мыши. Во всех помещениях кишели маленькие суетливые уборщики из металла и резины. Они стукались о кресла, вертели своими щетинистыми роликами, ерошили ковровый ворс, тихо высасывая скрытые пылинки. Затем исчезли, словно неведомые пришельцы, юркнули в свои убежища. Их розовые электрические глазки потухли. Дом был чист.
Десять часов. Выглянуло солнце, тесня завесу дождя. Дом стоял одиноко среди развалин и пепла. Во всем городе он один уцелел. Ночами разрушенный город излучал радиоактивное сияние, видное на много миль вокруг.
Десять пятнадцать. Распылители в саду извергли золотистые фонтаны, наполнив ласковый утренний воздух волнами сверкающих водяных бусинок. Вода струилась по оконным стеклам, стекала по обугленной западной стене, на которой белая краска начисто выгорела. Вся западная стена была черной, кроме пяти небольших клочков. Вот краска обозначила фигуру мужчины, катящего травяную косилку. А вот, точно на фотографии, женщина нагнулась за цветком. Дальше еще силуэты, выжженные на дереве в одно титаническое мгновение… Мальчишка вскинул вверх руки, над ним застыл контур подброшенного мяча, напротив мальчишки — девочка, ее руки подняты, ловят мяч, который так и не опустился
Только пять пятен краски — мужчина, женщина, дети, мяч. Все остальное тонкий слой древесного угля.
Тихий дождь из распылителя наполнил сад падающими искрами света…
Как надежно оберегал дом свой покой вплоть до этого дня! Как бдительно он спрашивал: «Кто там? Пароль?» И, не получая нужного ответа от одиноких лис и жалобно мяукающих котов, затворял окна и опускал шторы с одержимостью старой девы. Самосохранение, граничащее с психозом, — если у механизмов может быть паранойя.
Этот дом вздрагивал от каждого звука. Стоило воробью задеть окно крылом, как тотчас громко щелкала штора и перепуганная птица летела прочь. Никто даже воробей — не смел прикасаться к дому!
Дом был алтарем с десятью тысячами священнослужителей и прислужников, больших и маленьких, они служили и прислуживали, и хором пели славу. Но боги исчезли, и ритуал продолжался без смысла и без толку.
Двенадцать.
У парадного крыльца заскулил продрогнувший пес.
Дверь сразу узнала собачий голос и отворилась. Пес, некогда здоровенный, сытый, а теперь кожа да кости, весь в парше, вбежал в дом, печатая грязные следы. За ним суетились сердитые мыши — сердитые, что их потревожили, что надо снова убирать!
Ведь стоило малейшей пылинке проникнуть внутрь сквозь щель под дверью, как стенные панели мигом приподнимались, и оттуда выскакивали металлические уборщики. Дерзновенный клочок бумаги, пылинка или волосок исчезали в стенах, пойманные крохотными стальными челюстями. Оттуда по трубам мусор спускался в подвал, в гудящее чрево мусоросжигателя, который злобным Ваалом притаился в темном углу.
Пес побежал наверх, истерически лая перед каждой дверью, пока не понял как это уже давно понял дом, — что никого нет, есть только мертвая тишина.
Он принюхался и поскреб кухонную дверь, потом лег возле нее, продолжая нюхать. Там, за дверью, плита пекла блины, от которых по всему дому шел сытный дух и заманчивый запах кленовой патоки.
Собачья пасть наполнилась пеной, в глазах вспыхнуло пламя. Пес вскочил, заметался, кусая себя за хвост, бешено завертелся и сдох. Почти час пролежал он в гостиной.
Два часа, — пропел голос.
Учуяв наконец едва приметный запах разложения, из нор с жужжанием выпорхнули полчища мышей, легко и стремительно, словно сухие листья, гонимые электрическим веером.
Два пятнадцать.
Пес исчез.
Мусорная печь в подвале внезапно засветилась пламенем, и через дымоход вихрем промчался сноп искр.
Два тридцать пять.
Из стен внутреннего дворика выскочили карточные столы. Игральные карты, мелькая очками, разлетелись по местам. На дубовом прилавке появились коктейли и сэндвичи с яйцом. Заиграла музыка.
Но столы хранили молчание, и никто не брал карт.
В четыре часа столы сложились, словно огромные бабочки, и вновь ушли в стены.
Половина пятого.
Стены детской комнаты засветились.
На них возникли животные: желтые жирафы, голубые львы, розовые антилопы, лиловые пантеры прыгали в хрустальной толще. Стены были стеклянные, восприимчивые к краскам и игре воображения. Скрытые киноленты заскользили по зубцам с бобины на бобину, и стены ожили. Пол детской колыхался, напоминая волнуемое ветром поле, и по нему бегали алюминиевые тараканы и железные сверчки, а в жарком неподвижном воздухе, в остром запахе звериных следов, порхали бабочки из тончайшей розовой ткани! Слышался звук, как от огромного, копошащегося в черной пустоте кузнечных мехов роя пчел: ленивое урчание сытого льва. Слышался цокот копыт окапи и шум освежающего лесного дождя, шуршащего по хрупким стеблям жухлой травы. Вот стены растаяли, растворились в необозримых просторах опаленных солнцем лугов и бездонного жаркого неба. Животные рассеялись по колючим зарослям и водоемам.
Время детской передачи.
Пять часов. Ванна наполнилась прозрачной горячей водой.
Шесть, семь, восемь часов. Блюда с обедом проделали удивительные фокусы, потом что-то щелкнуло в кабинете, и на металлическом штативе возле камина, в котором разгорелось уютное пламя, вдруг возникла курящаяся сигара с шапочкой мягкого серого пепла.
Девять часов. Невидимые провода согрели простыни — здесь было холодно по ночам.
Девять ноль пять. В кабинете с потолка донесся голос:
— Миссис Маклеллан, какое стихотворение хотели бы вы услышать сегодня?
Дом молчал.
Наконец голос сказал:
— Поскольку вы не выразили никакого желания, я выберу что-нибудь наудачу.
Зазвучал тихий музыкальный аккомпанемент.
— Сара Тисдейл. Ваше любимое, если не ошибаюсь…
Будет ласковый дождь, будет запах земли.
Щебет юрких стрижей от зари до зари,
И ночные рулады лягушек в прудах.
И цветение слив в белопенных садах;
Огнегрудый комочек слетит на забор,
И малиновки трель выткет звонкий узор.
И никто, и никто не вспомянет войну
Пережито-забыто, ворошить ни к чему
И ни птица, ни ива слезы не прольет,
Если сгинет с Земли человеческий род
И весна… и Весна встретит новый рассвет
Не заметив, что нас уже нет.
В камине трепетало, угасая, пламя, сигара осыпалась кучкой немого пепла. Между безмолвных стен стояли одно против другого пустые кресла, играла музыка.
В десять часов наступила агония.
Подул ветер. Сломанный сук, падая с дерева, высадил кухонное окно. Бутылка пятновыводителя разбилась вдребезги о плиту. Миг — и вся кухня охвачена огнем!
— Пожар! — послышался крик. Лампы замигали, с потолков, нагнетаемые насосами, хлынули струи воды. Но горючая жидкость растекалась по линолеуму, она просочилась, нырнула под дверь и уже целый хор подхватил:
— Пожар! Пожар! Пожар!
Дом старался выстоять. Двери плотно затворились, но оконные стекла полопались от жара, и ветер раздувал огонь.
Под натиском огня, десятков миллиардов сердитых искр, которые с яростной бесцеремонностью летели из комнаты в комнату и неслись вверх по лестнице, дом начал отступать.
Еще из стен, семеня, выбегали суетливые водяные крысы, выпаливали струи воды и возвращались за новым запасом. И стенные распылители извергали каскады механического дождя. Поздно. Где-то с тяжелым вздохом, передернув плечами, замер насос. Прекратился дождь-огнеборец. Иссякла вода в запасном баке, который много-много дней питал ванны и посудомойки.
Огонь потрескивал, пожирая ступеньку за ступенькой. В верхних комнатах он, словно гурман, смаковал картины Пикассо и Матисса, слизывая маслянистую корочку и бережно скручивая холсты черной стружкой.
Он добрался до кроватей, вот уже скачет по подоконникам, перекрашивает портьеры!
Но тут появилось подкрепление.
Из чердачных люков вниз уставились незрячие лица роботов, изрыгая ртами-форсунками зеленые химикалии.
Огонь попятился: даже слон пятится при виде мертвой змеи. А тут по полу хлестало двадцать змей, умерщвляя огонь холодным чистым ядом зеленой пены.
Но огонь был хитер, он послал языки пламени по наружной стене вверх, на чердак, где стояли насосы. Взрыв! Электронный мозг, управлявший насосами, бронзовой шрапнелью вонзился в балки.
Потом огонь метнулся назад и обошел все чуланы, щупая висящую там одежду.
Дом содрогнулся, стуча дубовыми костями, его оголенный скелет корчился от жара, сеть проводов — его нервы — обнажилась, словно некий хирург содрал с него кожу, чтобы красные вены и капилляры трепетали в раскаленном воздухе. Караул, караул! Пожар! Бегите, спасайтесь! Огонь крошил зеркала, как хрупкий зимний лед. А голоса причитали: «Пожар, пожар, бегите, спасайтесь!» Словно печальная детская песенка, которую в двенадцать голосов, кто громче, кто тише, пели умирающие дети, брошенные в глухом лесу. Но голоса умолкали один за другим по мере того, как лопалась, подобно жареным каштанам, изоляция на проводах. Два, три, четыре, пять голосов заглохли.
В детской комнате пламя объяло джунгли. Рычали голубые львы, скакали пурпурные жирафы. Пантеры метались по кругу, поминутно меняя окраску; десять миллионов животных, спасаясь от огня, бежали к кипящей реке вдали…
Еще десять голосов умерли. В последний миг сквозь гул огневой лавины можно было различить хор других, сбитых с толку голосов, еще объявлялось время, играла музыка, метались по газону телеуправляемые косилки, обезумевший зонт прыгал взад-вперед через порог наружной двери, которая непрерывно то затворялась, то отворялась, — одновременно происходила тысяча вещей, как в часовой мастерской, когда множество часов вразнобой лихорадочно отбивают время: то был безумный хаос, спаянный в некое единство; песни, крики, и последние мыши-мусорщики храбро выскакивали из нор — расчистить, убрать этот ужасный, отвратительный пепел! А один голос с полнейшим пренебрежением к происходящему декламировал стихи в пылающем кабинете, пока не сгорели все пленки, не расплавились провода, не рассыпались все схемы.
И наконец, пламя взорвало дом, и он рухнул пластом, разметав каскады дыма и искр.
На кухне, за мгновение до того, как посыпались головни и горящие балки, плита с сумасшедшей скоростью готовила завтраки: десять десятков яиц, шесть батонов тостов, двести ломтей бекона — и все, все пожирал огонь, понуждая задыхающуюся печь истерически стряпать еще и еще!
Грохот. Чердак провалился в кухню и в гостиную, гостиная — в цокольный этаж, цокольный этаж — в подвал. Холодильники, кресла, ролики с фильмами, кровати, электрические приборы — все рухнуло вниз обугленными скелетами.
Дым и тишина. Огромные клубы дыма.
На востоке медленно занимался рассвет. Только одна стена осталась стоять среди развалин. Из этой стены говорил последний одинокий голос, солнце уже осветило дымящиеся обломки, а он все твердил:
— Сегодня 5 августа 2026 года, сегодня 5 августа 2026 года, сегодня…
Утраченная вечность. Клиффорд Дональд Саймак.
(пер. Олег Георгиевич Битов)
М-р Ривз. По моему убеждению, возникшая ситуация требует разработки хорошо продуманной системы мер, препятствующих тому, чтобы продление жизни попало в зависимость от политических или каких-либо иных влиятельных организаций.
Председательствующий м-р Леонард. Вы опасаетесь, что продление жизни может стать средством политического шантажа?
М-р Ривз. И не только этого, сэр. Я опасаюсь, что организации начнут продлевать сверх разумных пределов жизнь отдельным деятелям старшего поколения лишь потому, что такие фигуры нужны ради престижа, ради того, чтобы организация сохраняла вес в глазах общественного мнения.
Из стенографического отчета о заседаниях подкомиссии
по делам науки комиссии по социальному развитию при
Всемирной палате представителей.
Посетители явились неспроста. Сенатор Гомер Леонард чувствовал, как они нервничают, сидя у него в кабинете и потягивая его выдержанное виски. Они толковали о том о сем по обыкновению своему с многозначительным видом, но ходили вокруг да около того единственного разговора, с которым пришли. Они кружили, как охотничьи собаки подле енота, выжидая удобного случая, подбираясь к теме исподтишка, чтобы она, едва выдастся повод, всплыла как бы экспромтом, словно только что вспомнилась, словно они добивались встречи с сенатором вовсе не ради этой единственной цели.
"Странно", - подумал сенатор. Ведь он знаком с ними обоими давным-давно. И их знакомство с ним ничуть не короче. Не должно бы оставаться ничего, просто ничего такого, что они постеснялись бы сказать ему напрямик. В прошлом они, обсуждая с ним его политические дела, не раз бывали прямолинейны до жестокости.
"Наверное, скверные новости из Америки", - решил он. Но и скверные новости для него тоже отнюдь не новость. "В конце концов, - философски поучал он себя, - никто, если он в здравом уме, не вправе рассчитывать, что пробудет на выборной должности вечно. Рано или поздно придет день, когда избиратели - просто со скуки, если не подвернется других причин, проголосуют против того, кто служил им верой и правдой". И сенатор был достаточно честен с самим собой, чтобы признать, хотя бы в глубине души, что подчас не служил избирателям ни верой, ни правдой.
"И все равно, - решил он, - я еще не повержен. До выборов еще несколько месяцев, и в запасе есть еще парочка трюков, каких я раньше не пробовал, парочка свеженьких уловок, чтобы сохранить за собой сенаторское кресло. Стоит лишь точно рассчитать время и место удара, и победа не уплывет из рук. Точный расчет, - сказал он себе, - вот и все, что от меня требуется".
Крупный, неповоротливый, он спокойно утонул в кресле и на какое-то мгновение прикрыл глаза, чтоб не видеть ни комнаты, ни солнечного света за окном. "Точный расчет", - повторил он про себя. Да, точный расчет и еще знание людей, умение слышать пульс общественного мнения, способность угадывать наперед, к чему избиратель склонится с течением времени, - вот компоненты тактического мастерства. Угадывать наперед, обгонять избирателей в выводах, чтобы через неделю, через месяц, через год они твердили друг другу: "Послушай, Билл, а ведь старый сенатор Леонард оказался прав! Помнишь, что он заявил на прошлой неделе - или месяц, или год назад - в Женеве? Вот именно, будто в воду глядел. Такого старого лиса, как Леонард, не проведешь..."
Он чуть приподнял веки, чтобы дать посетителям понять, что они не смеживались, а лишь оставались все время полуприкрыты. Это было неучтиво и просто глупо - закрывать глаза на виду у посетителей. Они могли вообразить, что ему не интересно. Или воспользоваться случаем и перерезать ему глотку.
"Все потому, что я опять старею, - сказал себе сенатор. - Старею и впадаю в дрему. Но соображаю я четко, как никогда. Да, сэр, - повторил сенатор, беседуя сам с собой, - соображаю я четко, и голыми руками меня не возьмешь".
По напряженному выражению лиц посетителей сенатор понял что они наконец решились вымолвить то, с чем явились к нему. Они примеривались, принюхивались - не помогло. Теперь приходится хочешь не хочешь выложить карты на стол.
- Есть одно дело, - сказал Александр Джиббс, - одна проблема, вставшая перед нашей организацией уже довольно давно. Мы надеялись, что все утрясется и обстоятельства позволят нам не привлекать к ней вашего внимания, сенатор. Однако позавчера на заседании исполнительного комитета в Нью-Йорке принято решение довести суть дела до вашего сведения.
"Плохо, - подумал сенатор, - даже хуже, чем мне представлялось, раз Джиббс заговорил в такой окольной манере".
Помогать гонцам сенатор по стал. Он невозмутимо откинулся в кресле, твердой рукой сжимая стакан с виски, и не спрашивал, о чем речь, словно ему это было совершенно безразлично. Джиббс слегка запнулся, потом выдавил из себя:
- Дело касается лично вас, сенатор.
- Продления вашей жизни, - выпалил Эндрю Скотт.
Воцарилась неловкая тишина, все трое были потрясены, и Скотт в том числе: ему не следовало бы называть вещи своими именами. В политике ни к чему идти напролом, куда удобнее выбирать уклончивые, нечеткие формулировки.
- Понятно, - произнес сенатор в конце концов. - Организация полагает, что избиратели предпочли бы видеть меня обычным человеком, которому суждено умереть обычной смертью.
Джиббс кое-как стер с лица выражение растерянности.
- Простые люди, - объявил он, - не любят тех, кто живет дольше предначертанного природой.
- Особенно, - перебил сенатор, - тех, кто ничем не заслужил подобной чести.
- Я не ставил вопрос так резко, - запротестовал Джиббс.
- Может, и нет, - согласился сенатор. - Но в какую бы форму вы его ни облекли, в виду-то вы имели именно это.
Кабинетные кресла вдруг стали казаться чертовски жесткими, - а в окна по-прежнему било яркое солнце Женевы.
- Итак, - сказал сенатор, - организация пришла к выводу, что делать ставку на меня более не стоит, и решила не возобновлять ходатайства о продлении моей жизни. Таков смысл того, что вам поручено мне сообщить.
"С тем же успехом можно и не тянуть волынку, - подумал он мрачно. Теперь, когда все окончательно прояснилось, что толочь воду в ступе".
- Да, сенатор, примерно так, - согласился Скотт.
- Именно так, - подтвердил Джиббс.
Сенатор оторвал отяжелевшее тело от кресла, потянулся за бутылкой виски, наполнил стаканы.
- Вы огласили смертный приговор с большим искусством, - сказал он. За это следует выпить.
"Интересно, - мелькнула мысль, - а чего они ждали? Что я паду перед ними на колени? Или примусь крушить мебель в кабинете? Или стану проклинать тех, кто их послал?.."
"Марионетки, - подумалось ему. - Мальчики на побегушках. Глупенькие мальчики на побегушках, перепуганные до ужаса..."
Посетители пили виски, не сводя с него глаз, и он сотрясался от беззвучного хохота, представляя себе, как горек для них сейчас каждый глоток.
Председательствующий м-р Леонард. Значит, мистер Чэпмен, вы согласны с другими ораторами в том, что никому не должно быть дано права просить о продлении жизни для себя лично, что такое продление может иметь место лишь по ходатайству третьих лиц и что...
М-р Чэпмен. Продление жизни должно рассматриваться как дар общества тем индивидуумам, деяния которых весомо облагодетельствовали человечество в целом.
Председательствующий м-р Леонард. Весьма удачно сказано, сэр. Из стенографического отчета о заседаниях подкомиссии по делам науки комиссии по социальному развитию при Всемирной палате представителей.
В приемной Института продления жизни сенатор неспешно погрузился в кресло, устроился поудобнее, развернул свежий номер "Норт америкэн трибюн".
Заголовок первой колонки гласил, что, по данным Всемирной коммерческой палаты, мировая торговля развивается нормально. Далее следовало подробное изложение доклада секретаря палаты. Вторая колонка начиналась с ехидного сообщения в рамочке: на Марсе, возможно, обнаружена новая форма жизни, но, поскольку обнаружил ее астронавт, пьяный более обыкновенного, к его заверениям отнеслись с изрядной долей скептицизма. Ниже рамки был помещен список мальчиков и девочек - чемпионов здоровья, отобранных Финляндией для участия в предстоящем всемирном конкурсе здоровья. Третья колонка излагала последние сплетни о самой богатой женщине мира.
А четвертую колонку венчал вопрос:
КАКАЯ УЧАСТЬ ПОСТИГЛА Д-РА КАРСОНА?
СМЕРТЬ ДОКУМЕНТАЛЬНО НЕ ДОКАЗАНА
Заметив, что под колонкой стоит подпись - Энсон Ли, сенатор сухо усмехнулся. Опять этот Ли что-то затеял. Вечно он что-нибудь пронюхает, выудит какой-нибудь фактик, и уж можете не сомневаться, что фактик этот кому-то встанет поперек горла. Ли неумолим, как стальной капкан, не дай бог, если такой вцепится именно в вас.
Что далеко ходить за примерами - достаточно вспомнить историю с космическим фрахтом.
"Энсон Ли, - изрек сенатор про себя, - паразит. Самый настоящий паразит".
Но доктор Карсон - кто такой доктор Карсон?
Сенатор вступил в невинную тихую игру с самим собой - постараться сообразить, кому принадлежит это имя, сообразить до того, как заглянуть в текст.
Доктор Карсон...
"Ну конечно, - обрадовался сенатор, - помню! Только это было давным-давно. Биохимик или что-то в том же роде. Весьма незаурядный человек. Ставил какие-то опыты с колониями почвенных бактерий, выращивал их для каких-то медицинских надобностей.
Да, да, - повторил сенатор, - весьма незаурядный человек. Меня с ним даже знакомили. Правда, я не понял и половины того, о чем он толковал тогда. Но это было давно. Лет сто назад. Лет сто назад - а может, много больше".
- Значит, господи прости, - воскликнул сенатор, - он же должен быть одним из нас!..
Сенатор поник головой, газета выскользнула у него из рук и упала на пол. Вздрогнув, он выпрямился. "Ну вот опять, - упрекнул он себя. Задремал. Опять подкрадывается старость..."
Он сидел в кресле, сидел очень спокойно и очень тихо, как испуганный ребенок, не желающий признаваться, что он испуган, а мыслями все отчетливее завладевали давние, давние кошмары. "Слишком поздно, - упрекал он себя. - Я слишком долго тянул, куда дольше, чем следовало. Ждал, что организация возобновит ходатайство, и дождался, что она передумала. Вышвырнула меня за борт. Покинула меня как раз тогда, когда я сильнее всего нуждался в ней".
"Смертный приговор", - так сказал он у себя в кабинете, и это был действительно смертный приговор: долго он теперь не протянет. У него теперь почти не осталось времени. А ему нужно время на то, чтобы предпринять какие-то шаги, чтобы хотя бы придумать, что предпринять. Нужно действовать, действовать с величайшей осторожностью и ни при каких обстоятельствах не поскользнуться. Иначе - кара, ужасная, жесточайшая кара.
- Доктор Смит вас примет, - сообщила секретарша.
- Что? - встрепенулся сенатор.
- Вы хотели видеть доктора Дейну Смита, - напомнила секретарша. - Он согласен вас принять.
- Благодарю вас, мисс, - сказал сенатор. - Я что-то слегка задремал.
Он тяжело поднялся на ноги.
- Вот сюда, в эту дверь, - подсказала секретарша.
- Сам знаю, - пробормотал сенатор раздраженно. - Знаю. Бывал здесь не раз и не два.
Доктор Смит встретил его как почетного гостя.
- Располагайтесь, сенатор, - пригласил он. - Хотите выпить? Тогда, быть может, сигару? Что привело вас ко мне?
Сенатор не торопился отвечать, устраиваясь в кресле. Удовлетворенно хмыкнув, отрезал кончик сигары, перекатил ее из одного уголка рта в другой.
- Да просто зашел без особого повода. Шел мимо и решил заглянуть. Давно и искренне интересуюсь вашей работой. Всегда интересовался. Ведь я связан с вами с самого начала.
Директор института кивнул.
- Да, я знаю. Вы проводили самые первые обсуждения кодекса продления жизни.
Сенатор усмехнулся.
- Тогда все казалось легко и просто. Конечно, были какие-то сложности, и мы не уклонялись от них, а боролись с ними, как могли.
- Вы справились со своей задачей удивительно хорошо, - заявил директор. - Кодекс, выработанный вами пять веков назад, настолько справедлив, что его никто никогда не оспаривал. Отдельные поправки, внесенные позже, касаются второстепенных деталей, которые вы никак не могли предусмотреть.
- Однако дело слишком затянулось, - заметил сенатор.
Лицо директора приобрело жесткое выражение.
- Не понимаю вас.
Сенатор зажег сигару, сосредоточив на этом процессе все свое внимание, старательно окуная ее кончик в огонь, чтобы табак занялся ровно. Затем поерзал в кресле, устраиваясь еще прочнее.
- Видите ли, - произнес, он. - Мы полагали, что продление жизни явится первым шагом, первым робким шажком к бессмертию. Мы разрабатывали кодекс как временную меру, необходимую на тот период, пока наука не добьется бессмертия - не для избранных, для всех. Мы рассматривали тех немногих, кому даруется продление жизни, как служителей человечества, которые помогут приблизить день, когда оно обретет бессмертие - не отдельные люди, все человечество в целом.
- С этим и сегодня никто не спорит, - холодно откликнулся доктор Смит.
- Однако люди теряют терпение.
- И очень плохо. Все, что от них требуется, немного подождать.
- Как представители человечества они готовы ждать сколько угодно. Но не как отдельные личности.
- Не понимаю, к чему вы клоните, сенатор.
- Да, наверное, ни к чему не клоню. В последние годы я частенько обсуждал сам с собой правомерность принятого нами решения. Продление жизни без бессмертия - это бочка с динамитом. Заставьте людей ждать слишком долго - и она взорвет всю мировую систему.
- Что вы предлагаете, сенатор?
- Ничего. Боюсь, что мне нечего предложить. Но мне нередко сдается, что лучше было бы играть с людьми в открытую, знакомить их со всеми результатами поисков и исследований. Держать их в курсе всех событий. Информированный человек - разумный человек.
Директор не отвечал, и сенатор ощутил, как тягостный холод уверенности капля за каплей просачивается в подсознание.
"Смиту все известно, - понял сенатор. - Ему известно, что организация решила не возобновлять ходатайства. Ему известно, что я мертвец. Ему известно, что мне почти крышка и помощи от меня больше ждать не приходится, - и он вычеркнул меня из своих расчетов. Смит не скажет мне ничего. Тем более не скажет того, что я хочу знать".
Но ни один мускул не дрогнул у сенатора на лице - этого он себе не позволил. Его лицо не предаст его. Оно прошло слишком долгую выучку.
- А ответ существует, - произнес сенатор. И всегда существовал. Ответ на любой вопрос о бессмертии. Бессмертия не может быть, пока нет жизненного пространства. Пространства, достаточного, чтобы отселить всех лишних, и чтоб его было больше, чем нам понадобится во веки веков, и чтоб его можно было еще расширить в случае нужды.
Доктор Смит снова кивнул.
- Вы правы, это ответ. Единственный, какой я могу вам дать. - Он помолчал и добавил. - Разрешите, сенатор, заверить вас в одном. Как только корабли Межзвездного поиска обнаружат жизненное пространство, мы подарим людям бессмертие.
Сенатор выбрался из кресла и встал - твердо, не качаясь.
- Приятно было услышать это от вас, доктор. Ваше мнение очень обнадеживает. Благодарю вас за длительную беседу.
---------------------------------------
Продолжение в комментариях
Форма. Роберт Шекли. 1953
(перевод на русский язык H. Евдокимовой)
Пид-Пилот снизил скорость почти до нуля. С волнением всматривался он в зеленую планету.
Даже без показаний приборов не оставалось места сомнениям. Во всей системе эта планета, третья от Солнца, была единственной, где возможна жизнь. Планета мирно проплывала в дымке облаков.
Она казалась совсем безобидной. И все же было на этой планете нечто такое, что лишало жизни участников всех экспедиций, когда-либо посланных с Глома.
Прежде чем бесповоротно устремиться вниз, Пид какое-то мгновение колебался. Он и двое его подчиненных сейчас вполне готовы, больше, чем когда бы то ни было. В сумках их тел хранятся компактные Сместители, бездействующие, но тоже готовые.
Пиду хотелось что-нибудь сказать экипажу, но он не вполне представлял, как построить свою речь.
Экипаж ждал. Ильг-Радист уже отправил последнее сообщение на планету Глом. Джер-Индикатор следил за циферблатами шестнадцати приборов одновременно. Он доложил: «Признаки враждебной деятельности отсутствуют». Поверхности его тела беспечно струились.
Пид отметил про себя эту беспечность. Теперь он знал, о чем должен говорить. С той поры как экспедиция покинула Глом, Дисциплина Формы омерзительно расшаталась. Командующий вторжением предупреждал его, но все же надо что-то предпринять. Это долг пилота, ибо низшие касты, к которым относятся Радисты и Индикаторы, приобрели дурную славу стремлением к Бесформию.
— На нашу экспедицию возлагаются великие надежды, — медленно начал Пид. — Мы теперь далеко от родины.
Джер-Индикатор кивнул. Ильг-Радист вытек из предписанной ему формы и комфортабельно распластался по стене.
— Однако же, — сурово сказал Пид, — расстояние не служит оправданием безнравственному Бесформию.
Ильг поспешно влился в форму, подобающую Радисту.
— Нам, несомненно, придется прибегать к экзотическим формам, — продолжал Пид. — На этот случай есть особое разрешение. Но помните: всякая форма, принятая не по служебной необходимости, есть происки самого Бесформия.
Джер резко прекратил текучую игру поверхности своего тела.
— У меня все, — закончил Пид и заструился к пульту. Корабль пошел на посадку так плавно, экипаж действовал настолько слаженно, что Пид ощутил прилив гордости.
«Хорошие работники, — решил он. — Нельзя же, в самом деле, надеяться, что самосознание Формы у них так же развито, как у Пилота, принадлежащего к высшей касте». То же самое говорил ему и Командующий Вторжением.
— Пид, — сказал Командующий Вторжением во время их последней беседы, — эта планета нужна нам позарез.
— Да, сэр, — ответил Пид: он стоял, вытянувшись в струнку и ни на йоту, ни малейшим движением не отклоняясь от Парадной формы Пилота.
— Один из вас, — внушительно проговорил Командующий, — должен проникнуть туда и установить Сместитель вблизи источника атомной энергии. На нашем конце будет сосредоточена армия, готовая к прыжку.
— Мы справимся, сэр, — ответил Пид.
— Экспедиция непременно должна достигнуть цели, — сказал Командующий, и облик его на мгновение расплылся от неимоверной усталости. — Строго между нами: на Гломе неспокойно. Бастует, например, каста горняков. Они требуют новой формы для земляных работ. Утверждают, будто старая неудобна.
Пид выразил должное негодование. Горняцкая форма установлена давным-давно, еще пятьдесят тысяч лет назад, так же как и прочие основные формы. А теперь эти выскочки хотят изменить ее!
— Это не все, — поведал ему Командующий. — Мы обнаружили еще один культ Бесформия. Взяли почти восемь тысяч гломов, но неизвестно, сколько их гуляет на свободе.
Пид знал, что речь идет об искушении Великого Бесформия, самого опасного дьявола, которого только может представить себе разум жителей Глома. Но как случается, дивился он, что гломы поддаются его искушению?
Командующий угадал, какой вопрос вертится у Пида на языке.
— Пид, — сказал он, — тебе, наверное, непонятно. Ответь мне, нравится ли тебе пилотировать?
— Да, сэр, — ответил Пид просто. Нравится ли пилотировать! Да в этом вся его жизнь! Без корабля он — ничто.
— Не все гломы могут сказать то же самое, — продолжал Командующий. — Мне тоже это непонятно. Все мои предки были Командующими Вторжениями, от самых истоков Времени. Поэтому, разумеется, и я хочу быть Командующим Вторжением. Это не только естественно, но и закономерно. Однако низшие касты испытывают совсем иные чувства… — И он печально потряс телом. — Я сообщил тебе об этом не зря, — пояснил Командующий. — Нам, гломам, необходимо больше пространства. Неурядицы на планете объясняются только перенаселением. Так утверждают психологи. Получи мы возможность развиваться на новой планете. — все раны будут исцелены. Мы на тебя рассчитываем, Пид.
— Да, сэр, — не без гордости ответил Пид.
Командующий поднялся было, желая показать, что разговор окончен, но неожиданно передумал и снова уселся.
— Нам придется следить за экипажем, — сказал он. — Ребята они верные, спору нет, но все из низших каст. А что такое низшие касты, ты и сам знаешь.
Да, Пид это знал.
— Вашего Джера-Индикатора подозревают в тайных симпатиях Реформизму. Однажды он был оштрафован за то, что неправомочно имитировал форму Охотника. Против Ильга не выдвигали ни одного конкретного обвинения. Однако до меня дошли слухи, что он подозрительно долго пребывает в неподвижном состоянии. Не исключено, что он воображает себя Мыслителем.
— Но, сэр, — осмелился возразить Пид, — если они хоть незначительно запятнаны Реформизмом или Бесформием, стоит ли отправлять их в эту экспедицию?
После некоторого колебания Командующий медленно проговорил:
— Есть множество гломов, которым я могу доверять. Однако эти двое наделены воображением и находчивостью, особыми качествами, которые необходимы в этой экспедиции. — Он вздохнул. — Право, не понимаю, почему эти качества обычно связаны с Бесформием.
— Да, сэр, — сказал Пид.
— Надо только следить за ними, — сказал Командующий.
— Да, сэр, — повторил Пид и отсалютовал, поняв, что беседа окончена. Во внутренней сумке тела он чувствовал тяжесть дремлющего Сместителя, готового преобразовать вражеский источник энергии в мост через космическое пространство — мост, по которому хлынут с Глома победоносные рати.
— Желаю удачи, — сказал Командующий. — Уверен, что она вам понадобится.
Корабль беззвучно опускался на поверхность вражеской планеты. Джер-Индикатор исследовал проплывающие внизу облака и ввел полученные данные в Маскировочный блок. Тот принялся за работу. Вскоре корабль казался со стороны всего лишь формацией перистых облаков.
Пид предоставил кораблю медленно дрейфовать к поверхности загадочной планеты. Теперь он пребывал в Парадной форме Пилота — самой эффективной, самой удобной из четырех форм, предназначенных для касты Пилотов. Он был слеп, глух и нем — всего лишь придаток пульта управления; все его внимание устремлено на то, чтобы не обгонять слоистые облака, держаться среди них, слиться с ними.
Джер упорно сохранял одну из форм, дозволенных Индикаторам. Он ввел данные в Маскировочный блок, и опускающийся корабль медленно преобразовался в мощное кучевое облако.
Враждебная планета не подавала никаких признаков жизни.
Ильг засек источник атомной энергии и сообщил данные Пиду. Пилот изменил курс. Он достиг нижних облаков, всего лишь в миле от поверхности планеты. Теперь корабль принял облик пухленького кудрявого кучевого облачка.
Но сигнала тревоги не было. Неведомая судьба двадцати предыдущих экспедиций все еще не была разгадана.
Пока Пид маневрировал над атомной электростанцией, сумерки окутали лик планеты. Избегая окрестных зданий, корабль парил над лесным массивом.
Тьма сгустилась, и одинокая луна зеленой планеты скрылась за облачной вуалью.
Однако облачко опускалось все ниже и ниже… и приземлилось.
— Живо все из корабля! — крикнул Пид, отсоединяясь от пульта управления. Он принял ту из форм Пилота, что наиболее пригодна для бега, и пулей выскочил из люка. Джер и Ильг помчались за ним. В пятидесяти метрах от корабля они остановились и замерли в ожидании.
Внутри корабля замкнулась некая цепь. Корабль бесшумно содрогнулся и стал таять на глазах. Пластмасса растворялась в воздухе, металл съеживался. Вскоре корабль превратился в груду хлама, но процесс все еще продолжался. Крупные обломки разбивались на мелкие, а мелкие дробились снова и снова.
Глядя на самоуничтожение корабля, Пид ощутил внезапную беспомощность. Он был Пилотом и происходил из касты Пилотов. Пилотом был его отец, и отец отца, и все предки — еще в те туманные времена, когда на Гломе были созданы первые космические корабли. Все свое детство он провел среди кораблей; все зрелые годы пилотировал их. Теперь, без корабля, он был наг и беспомощен в чуждом мире.
Через несколько минут там, где опустился корабль, остался лишь холмик пыли. Ночной ветер развеял эту пыль по лесу, и тогда уж совсем ничего не осталось.
Они ждали. Но ничего не случилось. Вздыхал ветерок, поскрипывали деревья. Трещали белки, хлопотали в своих гнездах птицы… С мягким стуком упал желудь.
Глубоко, с облегчением вздохнув, Пид уселся. Двадцать первая экспедиция Глома приземлилась благополучно.
Все равно до утра нельзя было ничего предпринимать, поэтому Пид начал разрабатывать план. Они высадились совсем близко от атомной электростанции, так близко, что это была просто дерзость.
Теперь придется подойти еще ближе. Так или иначе, одному из них надо пробраться в помещение реактора, чтобы привести в действие Сместитель.
Трудно. Но Пид не сомневался в успехе. В конце концов, жители Глома — мастера по части изобретательности.
«Мастера-то мастера, — подумал он горько, — а вот радиоактивных элементов страшно не хватает». То была еще одна причина, по которой экспедиция считалась такой важной. На подвластных Глому планетах почти не осталось радиоактивного горючего.
Глом растратил свои запасы радиоактивных веществ еще на заре истории, осваивая соседние миры и заселяя те из них, что были пригодны для жизни. Но колонизация едва поспевала за все растущей рождаемостью. Глому постоянно нужны были новые и новые миры.
Нужен был и этот мир, недавно открытый одной из разведывательных экспедиций. Он годился решительно во всех отношениях, но был слишком уж отдаленным. Не хватало горючего, чтобы снарядить военно-космическую флотилию.
К счастью, существовал и другой путь к цели. Еще лучший.
Когда-то, в глубокой древности, ученые Глома создали Сместитель. То был подлинный триумф Техники Тождественности. Он позволял осуществлять мгновенное перемещение массы между двумя точками, определенным образом связанными между собой.
Один — стационарный — конец установки находился на единственной атомной энергостанции Глома. Второй конец надо было поместить рядом с любым источником ядерной энергии и привести в действие. Отведенная энергия протекала между обоими концами и дважды видоизменялась.
Тогда благодаря чудесам Техники Тождественности гломы могли перешагивать с планеты на планету, могли обрушиваться чудовищной, все затопляющей волной.
Это делалось совсем просто. Тем не менее двадцати экспедициям не удалось установить Сместитель на земном конце.
Что помешало им — никто не знал. Ни один корабль не вернулся на Глом, чтобы рассказать об этом.
Перед рассветом, приняв окраску местных растений, они крадучись пробирались сквозь леса. Сместители слабо пульсировали, чуя близость ядерной энергии.
Мимо стрелой промчалось крохотное четвероногое существо. У Джера тотчас появились четыре ноги и удлиненное обтекаемое туловище, и он бросился вдогонку.
— Джер! Вернись немедленно! — взвыл Пид, отбрасывая всякую осторожность.
Джер догнал зверька и повалил на землю. Он старался загрызть добычу, но позабыл обзавестись зубами. Зверек вырвался и исчез в подлеске. Джер отрастил комплект зубов и напряг мускулы для прыжка.
— Джер!
Индикатор неохотно обернулся. В молчании он вприскочку вернулся к Пиду.
— Я был голоден, — сказал он.
— Нет, не был, — неумолимо ответил Пид.
— Был, — пробормотал Джер, корчась от смущения.
Пид вспомнил слова Командующего. В Джере, безусловно, таятся охотничьи наклонности. Надо будет следить за ним в оба.
— Ничего подобного больше не повторится, — сказал Пид. — Помни, Экзотические формы еще не разрешены. Будь доволен той формой, для которой ты рожден. — Джер кивнул и снова слился с подлеском. Они продолжали путь.
С опушки атомная электростанция была хорошо видна. Пид замаскировался под кустарник, а Джер превратился в старое бревно. Ильг после недолгого колебания принял облик молодого дубка.
Станция представляла собой невысокое длинное здание, обнесенное металлическим забором. В заборе были ворота, а в воротах стояли часовые.
«Первая задача, — подумал Пид. — Как проникнуть в ворота?» Он стал прикидывать пути и способы.
По обрывочным сведениям, извлеченным из отчетов разведывательных экспедиций, Пид знал, что в некоторых отношениях раса людей походила на гломов. У них, как и у гломов, имелись ручные животные, дома, дети, культура. Обитатели планеты были искусны в механике, как и гломы.
Однако между двумя расами существовали неимоверные различия.
Людям была дана постоянная и неизменная форма, как камням или деревьям. А чтобы хоть чем-то компенсировать такое однообразие, их планета изобиловала фантастическим множеством родов, видов и пород. Это было совершенно не похоже на Глом, где животный мир исчерпывался всего лишь восемью различными формами.
И совершенно ясно, что люди наловчились вылавливать непрошеных гостей, подумал Пид. Жаль, что он не знает, из-за чего провалились прежние экспедиции. Это намного упростило бы дело.
Мимо на двух неправдоподобно негнущихся ногах проковылял Человек. В каждом его движении чувствовалась угловатость. Он торопливо миновал гломов, не заметив их.
— Продумал, — сказал Джер, когда странное существо скрылось из виду. — Я притворюсь Человеком, пройду через ворота в зал и активирую Сместитель.
— Ты не умеешь говорить на их языке, — напомнил Пид.
— Я и не стану ничего говорить. Я на них и внимания-то не обращу. Вот так. — Джер быстро принял облик Человека.
— Недурно, — одобрил Пид.
Джер сделал несколько пробных шагов, подражая трясущейся походке Человека.
— Но, боюсь, ничего не выйдет, — продолжал Пид.
— Это же вполне логично, — возразил Джер.
— Я знаю. Поэтому-то прежние экспедиции наверняка прибегли к такому способу. И ни одна из них не вернулась.
Спорить было трудно. Джер снова перелился в форму бревна.
— Как же быть? — спросил он.
— Дай мне подумать, — ответил Пид.
Мимо проковыляло существо, которое передвигалось не на двух ногах, а на четырех. Пид узнал его: это была Собака, друг Человека. Он пристально наблюдал за ней.
Собака неторопливо направилась к воротам, опустив морду. Никто ее не остановил; она миновала ворота и улеглась на траве.
— Гм, — сказал Пид.
Они следили за собакой не отрываясь. Один из Людей, проходя мимо, прикоснулся к ее голове. Собака высунула язык и перевернулась на спину.
— Я тоже так могу, — возбужденно сказал Джер. Он уже переливался в форму Собаки.
— Нет, погоди, — сказал Пид. — Остаток дня мы потратим на то, чтобы хорошенько все обдумать. Дело слишком важное, нельзя бросаться в него очертя голову.
Джер угрюмо подчинился.
— Пошли, пора возвращаться, — сказал Пид. В сопровождении Джера он двинулся было в глубь леса, но вдруг вспомнил об Ильге.
— Ильг! — тихо позвал он.
Никто не откликнулся.
— Ильг!
— Что? А, да! — произнес дубок и слился с кустарником. — Прошу прощения. Вы что-то сказали?
— Мы возвращаемся, — повторил Под. — Ты случайно не Мыслил?
— О нет, — заверил его Ильг. — Просто отдыхал.
Пид примирился с таким объяснением. Забот и без того хватало.
Скрытые в лесной чаще, они весь остаток дня обсуждали этот вопрос. Были, по-видимому, лишь две возможности — Человек и Собака. Дерево не могло пройти за ворота — это было не в характере Деревьев. Никто не мог проскользнуть незамеченным.
Расхаживать под видом Человека казалось слишком рискованным. Порешили, что утром Джер сделает вылазку в образе Собаки.
— А теперь поспите, — сказал Пид.
Оба члена экипажа послушно расплющились, мгновенно став бесформенными. Но Пид не мог заснуть.
Все казалось слишком уж простым. Почему так плохо охранялась атомная электростанция? Должны же были Люди хоть что-нибудь выведать у экспедиций, перехваченных ими в прошлом. Неужто они убивали, не задавая никаких вопросов?
Никогда не угадаешь, как поступит существо из чужого мира.
Может быть, открытые ворота просто ловушка?
Он устало вытек в удобную позу на бугорчатой земле, но тут же поспешно привел себя в порядок.
Он опустился до Бесформия.
«Удобство не имеет ничего общего с долгом», — напомнил он себе и решительно принял форму Пилота.
Однако форма Пилота не была создана для сна на сырой, неровной почве. Пид провел ночь беспокойно, думая о кораблях и сожалея, что не летит.
Утром Пид проснулся усталый и в дурном расположении духа. Он растолкал Джера.
— Надо приниматься за дело, — сказал он.
Джер весело излился в вертикальное положение.
— Давай, Ильг! — сердито позвал Пид, оглядываясь вокруг. — Просыпайся.
Ответа не последовало.
— Ильг! — окликнул он.
Ответа по-прежнему не было.
— Помоги поискать его, — сказал Пид Джеру. — Он должен быть где-то поблизости.
Вдвоем они осмотрели каждый куст, каждое дерево и бревно в окрестности. Но ничто из них не было Ильгом.
Пид ощутил, как его сковывает холодом испуг. Что могло случиться с Радистом?
— Быть может, он решил перейти за ворота на свой страх и риск? — предположил Джер.
Пид обдумал эту гипотезу и счел ее невероятной. Ильг никогда не проявлял инициативы. Он всегда довольствовался тем, что выполнял чужие приказы.
Они выжидали. Но вот настал полдень, а Ильга все еще не было.
— Больше ждать нельзя, — объявил Пид, и оба двинулись по лесу. Пид ломал себе голову, действительно ли Ильг пытался пройти за ворота на свой страх и риск. В таких тихонях зачастую кроется безрассудная храбрость.
Но ничто не говорило о том, что попытка Ильга удалась. Видимо, Радист погиб или захвачен в плен Людьми.
Значит, Сместитель придется активировать вдвоем.
А Пид по-прежнему не знал, что случилось с остальными экспедициями.
На опушке леса Джер превратился в копию Собаки. Пид придирчиво оглядел его.
— Поменьше хвоста, — сказал он.
Джер укоротил хвост.
— Побольше ушей.
Джер удлинил уши.
— Теперь подравняй их. — Он посмотрел, что получилось. Насколько он мог судить, Джер стал совершенством от кончика хвоста до мокрого черного носа.
— Желаю удачи, — сказал Пид.
— Благодарю. — Джер осторожно вышел из леса, передвигаясь дергающейся поступью Собак и Людей. У ворот его окликнул часовой. Пид затаил дыхание.
Джер прошел мимо Человека, игнорируя его. Человек двинулся было к Джеру, и тот припустился бегом.
Пид приготовил две крепкие ноги, готовясь стремительно броситься в атаку, если Джера схватят.
Но часовой вернулся к воротам. Джер немедленно перестал бежать и спокойно побрел к главному входу.
Со вздохом облегчения Пид ликвидировал ноги.
Но главный вход был закрыт! Пид надеялся, что Индикатор не сделает попытки открыть его. Это было не в повадках Собак.
К Джеру подбежала другая Собака. Он попятился от нее. Собака подошла совсем близко и обнюхала Джера. Тот ответил тем же.
Потом обе собаки побежали за угол.
«Это остроумно, — подумал Пид. — Сзади непременно отыщется какая-нибудь дверь».
Он взглянул на заходящее солнце. Как только Сместитель будет активирован, сюда хлынут армии Глома. Пока Люди опомнятся, здесь уже будут войска с Глома — не меньше миллиона. И это только начало.
День медленно угасал, но ничего не происходило.
Пид не спускал глаз с фасада здания; он нервничал. Если у Джера все благополучно, дело не должно было так затягиваться.
Он ждал до поздней ночи. Люди входили в здание и выходили из него. Собаки лаяли у ворот. Но Джер так и не появлялся.
Джер попался. Ильг исчез. Пид остался один.
И он все еще не знал, что произошло.
К утру Пида охватило безысходное отчаяние. Он понял, что двадцать первая экспедиция Глома на этой планете находится на грани полного провала. Теперь все зависит только от него.
Он решил совершить дерзкую вылазку в облике Человека. Больше ничего не оставалось.
Он видел, как большими партиями прибывают рабочие и проходят в ворота. Пид раздумывал, что лучше: смешаться с толпой или выждать, пока суматоха уляжется. Он решил воспользоваться возникшей сутолокой и стал отливаться в форму Человека.
По лесу, мимо его укрытия, прошла Собака.
— Привет, — сказала Собака.
То был Джер!
— Что случилось? — спросил Пид с облегчением. — Почему ты так задержался? Трудно войти?
— Не знаю, — ответил Джер, виляя хвостом. — Я не пробовал.
Пид онемел.
— Я охотился, — благодушно пояснил Джер. — Эта форма, знаете ли, идеально подходит для Охоты. Я вышел через задние ворота вместе с другой Собакой.
— Но экспедиция… Твой долг…
— Я передумал, — заявил Джер. — Вы знаете, Пилот, я никогда не хотел быть Индикатором.
— Но ты ведь родился Индикатором!
— Это верно, — сказал Джер, — но мне от этого не легче. Я всегда хотел быть Охотником.
Пида трясло от злости.
— Нельзя, — сказал он очень медленно, как объяснял бы глому-ребенку. — форма Охотника для тебя запретна.
— Ну не здесь, здесь-то не запретна, — возразил Джер, по-прежнему виляя хвостом.
— Чтобы я этого больше не слышал, — сердито сказал Пид. — Отправляйся на электростанцию и установи свой Сместитель. А я таки постараюсь забыть все, что ты здесь мне плел.
— Не пойду, — ответил Джер. — Мне здесь гломы ни к чему. Они все погубят.
— Он прав, — произнес кряжистый дуб.
— Ильг! — ахнул Пид. — Где ты?
Зашевелились ветви.
— Да здесь, — сказал Ильг. — Я все Размышлял.
— Но ведь… твоя каста…
— Пилот, — печально сказал Джер. — Проснитесь! Большинство народа на Гломе несчастно. Лишь обычай вынуждает нас принимать кастовую форму наших предков.
— Пилот, — заметил Ильг, — все гломы рождаются бесформенными!
— А поскольку гломы рождаются бесформенными, все они должны иметь Свободу Формы, — подхватил Джер.
— Вот именно, — сказал Ильг. — Но ему этого не понять. А теперь извините меня. Я хочу подумать. — И дуб умолк.
Пид невесело засмеялся.
— Люди вас перебьют, — сказал он. — Точно так же, как они истребили другие экспедиции.
— Никто из гломов не был убит, — сообщил Джер. — Все наши экспедиции находятся здесь.
— Живы?
— Разумеется. Люди даже не подозревают о нашем существовании. Собака, с которой я охотился, — это глом из девятнадцатой экспедиции. Нас здесь сотни, Пилот. Нам здесь нравится.
Пид пытался все это усвоить. Он всегда знал, что низшим кастам недостает формового самосознания. Но это уж… это просто абсурдно!
Так вот в чем таилась опасность этой планеты — в свободе!
— Присоединяйтесь к нам, Пилот, — предложил Джер. — Здесь настоящий рай. Знаете, сколько на этой планете всяких разновидностей? Неисчислимое множество! Здесь есть формы на все случаи жизни!
Пид покачал головой. На его случай жизни формы нет. Он — Пилот.
Но ведь люди ничего не знают о присутствии гломов. Подобраться к реактору до смешного легко.
— Всеми вами займется Верховный суд Глома, — прорычал он злобно и обернулся Собакой. — Я сам установлю Сместитель.
Мгновение он изучал себя, потом ощерился на Джера и вприпрыжку направился к воротам.
Люди у ворот даже не взглянули на него. Он проскользнул в центральную дверь здания вслед за каким-то Человеком и понесся по коридору.
В сумке тела пульсировал и подрагивал Сместитель, увлекая Пида к залу реактора.
Он опрометью взлетел по какой-то лестнице, промчался по другому коридору. За углом послышались шаги, и Пид инстинктивно почувствовал, что Собакам запрещено находиться внутри здания.
В отчаянии он оглянулся, ища, куда бы спрятаться, но коридор был гладок и пуст. Только с потолка свисали светильники.
Пид подпрыгнул и приклеился к потолку. Он принял форму светильника и от души надеялся, что Человек не станет выяснять, почему он не зажжен.
Люди пробежали мимо.
Пид превратился в копию Человека и поспешил к цели.
Надо подойти поближе.
В коридоре появился еще один Человек. Он пристально посмотрел на Пида, попытался что-то сказать и внезапно пустился наутек.
Пид не знал, что насторожило Человека, но тоже побежал со всех ног. Сместитель в сумке дрожал и бился, показывая, что критическая дистанция почти достигнута.
Неожиданно мозг пронзило ужасающее сомнение. Все экспедиции дезертировали! Все гломы до единого!
Он чуть-чуть замедлил бег.
Свобода Формы… какое странное понятие. Тревожащее понятие.
«Это, несомненно, козни самого Бесформия», — сказал он себе и бросился вперед.
Коридор заканчивался гигантской запертой дверью. Пид уставился на нее.
В дальнем конце коридора загромыхали шаги, послышались крики Людей.
Где же он ошибся? Как его выследили? Он быстро осмотрел себя, провел пальцами по лицу.
Он забыл отформовать черты лица.
В отчаянии он дернул дверь. Потом вынул из сумки крохотный Сместитель, но пульсация была еще недостаточно сильной. Надо подойти к реактору ближе.
Он осмотрел дверь. Между ней и полом была узенькая щель. Пид быстро стал бесформенным и протек под дверью, с трудом протиснув за собой Сместитель.
С внутренней стороны двери был засов. Пид задвинул его и огляделся по сторонам, надеясь отыскать что-нибудь, чем можно забаррикадировать дверь.
Комнатка была малюсенькая. С одной стороны — свинцовая дверь, ведущая к реактору. С другой стороны — оконце. Вот и все.
Пид бросил взгляд на Сместитель. Пульсация была сильной. Наконец-то он у цели. Здесь Сместитель может работать, черпая энергию от реактора и преобразуя ее. Нужно только привести его в действие.
Однако они дезертировали, все до единого.
Пид колебался. Все гломы рождаются бесформенными. Это правда. Дети гломов аморфны, пока не подрастут настолько, что можно придать им кастовую форму предков. Но Свобода Формы?..
Пид взвешивал возможности. Без помехи принимать любую форму, какую только захочет! На этой райской планете он может осуществить любое честолюбивое желание, стать чем угодно, делать что угодно. Он вовсе не будет одинок. И другие гломы наслаждаются здесь преимуществами Свободы Формы.
Люди взламывали дверь. Пид все еще был в нерешительности. Как поступить? Свобода…
Но не для него, подумал он с горечью. Легко стать Охотником или Мыслителем. А он — Пилот. Пилотирование — его жизнь, его страсть, его предназначение. Как же он будет им заниматься здесь?
Конечно, у людей есть корабли. Можно превратиться в Человека, отыскать корабль…
Нет, никак… Легко стать Деревом или Собакой. Никогда не удастся ему выдать себя за Человека.
Дверь трещала под непрерывными ударами.
Пид подошел к окну, чтобы в последний раз окинуть взглядом планету, прежде чем привести в действие Сместитель. Он выглянул — и чуть не лишился чувств, так он был потрясен.
Так это действительно правда! А он-то не вполне понимал, что имел в виду Джер, когда говорил, что на этой планете есть все виды жизни, все формы, способные удовлетворить любое желание! Даже его желание!
Страстное желание всей Касты Пилотов, желание еще более заветное, чем Пилотирование.
Он взглянул еще раз, потом швырнул Сместитель на пол, разбив его вдребезги.
Дверь поддалась, и в тот же миг он вылетел в окно.
Люди метнулись к окну. Они выглянули наружу, но так и не поняли, что видят.
За окном взмыла вверх большая белая птица. Она взмахнула крыльями — неуклюже, но с возрастающей силой, стремясь догнать улетавшую птичью стаю.
История Мэйми Грант, девочки-миссионера. Марк Твен (Сэ́мюэл Лэ́нгхорн Кле́менс)
(пер. Людмила Марковна Биндеман)
– Тебе кофе с сахаром или со сливками?
– Пожалуйста, дорогая тетушка, с сахаром, со сливками – и с верой в перемену в ваших убеждениях.
Последнюю фразу произнесли прелестные губки юной Мэйми Грант. Она рано познала радость и утешение, которые дарует истинная вера. Она регулярно посещала церковь и почитала это своей счастливой привилегией, а не скучной повинностью, как многие другие дети. В воскресную школу Мэйми всегда являлась первой, а уходила последней. Библиотека воскресной школы была для девочки сокровищницей знаний. Из ее книг Мэйми почерпнула бездну премудрости, на удивление молодым и на радость старым. Девочка с благодарностью думала о даровитых богословах, сочинивших чудесные книги; она решила во всем подражать героиням этих произведений и целиком посвятить себя спасению грешников. И вот мы видим, как девчушка не упускает даже такую пустяковую возможность, как вопрос о сливках и сахаре, чтобы выразить надежду на обращение на путь истинный своей старой, упорствующей в заблуждениях тетушки.
– Хочешь печенья?
– Нет тетушка, я не смею лакомиться печеньем, пока ваша бесценная душа в опасности.
– Что за вздор! Ешь свой завтрак, дитя мое, и перестань говорить глупости. Вот тебе чашка с молоком, покроши туда хлеба и кушай на здоровье.
Мэйми Грант задержала поднятую к губам ложку молока и сказала:
– Тетушка, хлеб и молоко – всего лишь суета сует этого грешного мира. Не лучше ли искать млеко праведности, а все остальное дастся нам?
– Что за ахинею ты несешь, дитя мое? Сбегай лучше вниз, посмотри, кто там звонит в дверь.
– Стучите и отворят вам![1] О, тетушка, если б вы могли оценить эти слова!
Мэйми задумчиво спустилась по лестнице. Это было первое утро в гостях у тетушки, к которой она приехала на неделю. Мэйми отворила дверь. В дом быстро вошел незнакомец и произнес скороговоркой:
– Срочное дело, малышка! Перепись! Живо тащи сюда старого джентльмена!
– Перепись! А что это такое?
– Я переписываю вех жителей и собираю о них нужные сведения.
– Какая неоценимая возможность для спасения душ! Если б только…
– Жарь, малышка, не заговаривай мне зубы! Я на работе. Тащи сюда старика живо!
– Смертный, позабудь о суете! Потрудись во славу Его! Господь вознаградит тебя щедрее всех владык мира. Вот брошюры, возьми их и раздай повсюду. Борись с заблудшими денно и нощно! Именно таким путем юный Эдвард Бейкер стал путеводной звездой для грешников и снискал бессмертную славу – о нем писали в учебниках для воскресных школ всего мира! Вот эта брошюра под названием «Обреченный пьяница, или Кара за грех» учит нас, что вероломное чудовище, скрывающееся в чаше с вином, обрекает души на вечное проклятье. А вот эта – «Пара двоек, или Последний проигрыш» – о том, как почти разорившийся игрок в проклятый покер блефанул и выиграл по паре десяток; ободренный успехом, он взял на прикуп две карты и вмазал в лузу красный, а потом, побуждаемый демоном разрушения, заказал черную восьмерку дуплетом в угол. Ему оставалось набрать всего два очка, счастье, казалось, вот-вот улыбнется ему, но в этот момент его партнер открыл туза и выиграл. И тогда отчаявшийся игрок всадил себе пулю в лоб. Вот такая скверная, отвратительная игра – покер!
А по этой книге вы можете судить о том, что наши ученые богословы в совершенстве постигли науку нести слово Божье всем страждущим. Во имя достойного дела – спасения душ игроков – святые отцы вникают в теорию и технические приемы ужасных игр, чтобы говорить с грешниками понятным им языком. А вот эта брошюра называется…
Господи, куда он делся? Как я узнаю теперь, проникли мои слова в его душу или нет? Принесут ли посеянные мной семена достойные плоды? И все же я верю, что он бросит свою грешную перепись и займется спасением душ. Я знаю – он будет спасать грешников! Ведь именно таким путем юный Джеймс Уилсон обратил на путь истинный торговца-еврея, и тот покинул отчий дом, загрузил свои коробки библиями, церковными гимнами и стал не торговцем вразнос, а благословенным разносчиком святых книг. Об этом рассказывается в прекрасной книге для воскресных школ «Джеймс Уилсон, мальчик-миссионер».
Снова раздался звонок. Мэйми открыла дверь.
– Утренняя газета, мисс. С вас причитается сорок центов за полмесяца.
– Вы разносите газеты по городу?
– Чуть ли не в каждый дом, мисс. Самый большой тираж по сравнению с другими газетами! Самый лучший орган рекламы!
– Подумать только какие у вас возможности! Это, случайно не баптистская газета?
– Никак нет мисс. Мы – орган демократов.
– О если б вы могли убедить редактора отказаться от глупостей мира и сделать вашу газету вестником света и надежды, баптистским благословением каждого семейного очага!
– У меня нет времени соваться в такие дела. Не в обиду вам будет сказано, мисс, демократам плевать на свет и надежду, они не станут покупать баптистскую газету. А теперь поторопитесь, пожалуйста, вернуть должок – сорок центов за полмесяца.
– Конечно плохо, если газету не станут покупать, и все же прошу вас – потрудитесь на благородной ниве! Вот вы приносите газету в дом. Соберите всех обитателей, убедите их бросить греховную жизнь и искать пути спасения. Пусть даже самый низкий, ленивый и подлый не теряет надежду на спасение. Вот вам брошюры, вкладывайте их в газеты, а когда кончатся, приходите я дам другие. Смотрите – прекрасная брошюра, называется «Муки ада, или Судьба политического деятеля». Она так ярко живописует картину вечного проклятия: адское пламя, чудовища, ужасные бесконечные страдания, – даже у самого закоренелого грешника затрепещет сердце, и он бросится на поиски тихого приюта – веры. И Роджер Лайман, сапожник из нашей деревни, непременно вернулся бы в лоно церкви, если бы не дошел до белой горячки прямо перед обращением. Эта брошюра отрезвит тех демократов, которые тратят время на тщеславную суету из-за политической карьеры. Вложите в газеты и брошюру, которая называется…
– Нет, так дело не пойдет! Это вам не в куколки играть, мисс! «Вложите их в газеты»! Хотел бы я посмотреть, что из этого получится. В жизни не слыхал, чтоб брошюры вкладывали в утренние газеты! Да ваши брошюры для демократов яйца выеденного не стоят! Они в редакцию толпой явятся и разгром учинят! Раскошеливайтесь, мисс! Сорок центов!
– Вы очень бойко жонглируете глупыми мирскими словами. Вот вам брошюры и беритесь за доброе дело. Не забывайте о грядущем вечном блаженстве. На вас исходила благодать?
Боже, и этот ушел… Но он ушел с благородной миссией. Бедный разносчик внесет свою лепту в спасение безнравственного города. Грех будет изгнан из своих владений! Я это знаю, ибо именно таким путем юный Джордж Беркли обратил на стезю праведности странствующего лудильщика и послал его укреплять веру в душах неверующих. Не вина Джорджа, что лудильщик еще не переборол в себе грешного начала и стянул два кофейника прежде, чем принялся за праведные дела. Снова звонок!
– Доброе утро, мисс! Мистер Вагнер дома? Я пришел вернуть ему долг. Он одолжил мне тысячу долларов месяц тому назад.
– Увы, все живут ничтожными заботами этого мира! О, берегитесь! Вы напрасно теряете время! Позабудьте о сокровищах сей бренной обители, собирайте иные сокровища – те, что не истребляет моль и не крадут воры[2]. Вы читали брошюру «Пламя, кипящая сера, или Последний вздох грешника»?
– В жизни не слыхал ничего подобного! Молоко еще на губах не обсохло, а уже проповедует! Скорее, мисс! Я должен отдать долг и бежать по делу. Поторопитесь, прошу вас!
– О, сэр, это вам нужно торопиться – торопиться узнать, что вас ждет в будущей жизни. Из этой брошюры «Раб Каина, или Панихида проклятых» вы узнаете – молю господа, чтоб не слишком поздно, – как погоня за барышом иссушает душу, навсегда преграждает ей путь к истинной благодати, вере, как она делает жизнь страшной мукой, а после смерти открывает врага вечной скорби. Это – драгоценная книга. Прочитав ее, все грешники лишаются сна.
– Извините, мисс, но я…
– Ищи спасения от будущего возмездия, грешник! Беги пока есть время! Твой греховный счет растет день ото дня! Расплатись за свои грехи, покайся и начни жизнь сначала! Вот брошюра «Горькое раскаяние матроса-богохульника». Она повествует о том, как однажды ночью в шторм матросу-богохульнику приказали подняться в рубку над люком и подтянуть сезень якоря. С головокружительной высоты он увидел, как утлегарь грот-мачты вырвался из гитов тали шкотового угла паруса. Мало того – подветренный шпигат бизани запутался в нок-бензельном фале кат-балки. И в такой момент разнузданный богохульник, погрязший в пороке, осмелился прокричать ругательство наперекор свирепому ветру. Его тут же постигла кара: наветренный брасс лопнул прямо в середине судна, ванты бизани загородили вход с трапа по правому борту, и полувахта быстрее молнии выскочила с ликроса! Представляете в каком положении оказался богохульник? Сама я этого не представляю: не возьму в толк, что означают все эти кошмарные морские термины. Конечно мне не хватает образования и глубокого знания жизни, чем славятся даровитые богословы, почерпнувшие все сведения о действительности из сочинений других богословов, своих предшественников. Но я полагаю, что с матросом случилось, что-то ужасное! Так пусть эта история послужит предупреждением тебе, пилигрим, пусть…
И этот скрылся… Бог с ним, он до сметного часа будет помнить, что именно я принесла покой в его мятущемуся духу, именно я пролила бальзам на его истерзанное сердце, именно я указала ему путь к счастью. Добрые дела наполняют блаженством мою душу. Пусть я всего лишь ничтожный инструмент в его руках, но знаю: я похожа, я очень похожа на вундеркиндов из книжек для воскресных школ. Я объясняюсь их изысканным языком. Подумать только, ведь и я могу стать примером для молодых – маяком, посылающим луч надежды далеко через вздымающееся лавиной море греха, и этот маяк – учебник для воскресных школ в крапчатой, под мрамор обложке.
Снова звонок! Сегодня у меня поистине удачный день.
– Доброе утро, сэр, заходите пожалуйста.
– Мисс, будьте любезны, скажите мистеру Вагнеру что я откажу ему в праве выкупа закладной, если он тотчас не вернет мне долг – тысячу долларов. Передайте ему это, будьте добры.
Выражение озабоченности промелькнуло на прелестном личике Мэйми Грант. Видно было, что ей не дает покоя какая-то мысль. Она глянула в лицо незнакомцу и взволнованно спросила:
– Сэр, вы когда-нибудь меняли свои убеждения?
– Господи Боже мой, что за вопрос?
– Вы сами не ведаете, что творите. Вы стоите на вулкане. Вы можете погибнуть в любую минуту. Остерегись смертный! Позабудь про мирские заботы, иди творить добро! Раздай свое состояние бедным и отправляйся миссионером в дальние края. Не все еще потеряно, если поспешишь! Берегись хмельной чаши!
Вот вам брошюра. Читайте ее ночью и днем, храните в душе, как сокровище, ее уроки. Видите – «Уильям Бакстер, исправившийся пьяница, или Из пламени спасенный». Герой этой брошюры, несчастный грешник, в порыве пьяного безумия уничтожил всю свою семью бутылкой с отбитым горлышком, вот тут есть картинка. Терзаясь раскаянием, бакстер дал зарок не брать в рот спиртного. Он женился во второй раз и обзавелся прекрасным набожным семейством. Но кто-то снова ввел его в искушение, и, одурев от выпивки, Бакстер укокошил битой бутылкой и новое семейство. Потом он побывал на лекции Гофа[3] и стал на путь исправления. Бакстер снова вырастил смышленых и красивых ребятишек. Но, увы! В недобрый час подлые дружки вновь поднесли ему хмельную чашу, и в тот же день он размозжил своим детишкам головы бутылкой! Оторвав от груди рыдающую жену, пьяница бросил ее вниз с третьего этажа. Когда он наконец очнулся от алкогольной горячки, то понял, что остался один как перст, изгой, без дома, без друзей.
Пусть эта история послужит вам уроком. И все же упорством можно добиться многого! Бакстер окончательно исправился, и теперь, спасенный от верной гибели, ходит по стране, читает лекции о трезвенности, открывает воскресные школы. Так идите же и вы по его стопам, берите с него пример. Еще не поздно! Торопитесь, пока вас осеняет дух божий!
Ну и ну! И этот исчез и унес с собой закладную. Но он на пути к исправлению, я верю в это. Отныне он будет творить добро, а добро – неоценимо. Сегодня у меня был поистине благословенный день!
С этими словами Мэйми Грант надела шляпку и отправилась в город разносить брошюры нагим и голодным – банкирам в их суетных конторах, торговцам спиртным, продающим свой погибельный для души мерзкий товар.
Вернувшись вечером, Она застала своего дядюшку Вагнера в глубокой печали.
– Увы, мы разорены, – сказал он, – я лишился газеты, меня объявили злостным неплательщиком. Сборщик налогов, проводивший перепись, поставил против моего имени пометку о неблагонадежности. Мартин, которому я одолжил тысячу долларов, не пришел, я не отдал тысячу долларов Филлипсу, и он отказал мне в праве выкупа закладной. Теперь мы остались без крыши над головой!
– Не унывайте, дорогой дядюшка, – сказала Мэейми, – я отправила этих людей трудиться на благородной ниве. Они буду повсюду сеять добро и пожнут богатый урожай. Не ропщите на зло мира сего, а внемлите святому глаголу.
Мистер Вагнер лишь застонал в ответ: он еще не вполне проникся христианским духом. А счастливая Мэйми, засыпая думала: «Я спасла разносчика газет, сборщика налогов, кредитора и должника. Все они будут вечно меня благодарить. Сегодня я занималась добрыми делами, может я еще увижу свое скромное имя на страницах прекрасной книги для воскресных школ, а может сам Т.С.Артур[4] напишет обо мне. О, радость!
Вот какая история случилась с Мэйми Грант, девочкой-миссионером.
Примечания
1 - «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам...» (Мф. 7: 7).
2 - «Не собирайте себе сокровищ на земле... Но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут...» (Мф. 6: 19 – 20).
3 - Гоф Джон (1817 – 1886) – известный во времена Твена лектор по проблемам трезвенности.
4 - Артур Тимоти (1809 – 1885) – автор многочисленных брошюр и романов, посвященных проблемам нравственности и трезвенности. М. Твен пародирует название его самого популярного романа «Десять дней в баре, или Что я там увидел».
Халуте. Ярослав Гашек. 1907.
В доме Гаммеля уже погасили семисвечник, стоявший на столе, и день покоя саббат, день субботний, склонился к концу. И все евреи, живущие в местечке Запустня, погасили свои семисвечники, ибо взошла и засияла вечерняя звезда.
Глава семьи, старый Ламех Гаммель, снял ритуальные одежды, овчинную шубу, снял с головы фамильную реликвию — ритуальную шапку, которая на жаргоне польских евреев называется коул, приказал своей черноокой дочери Саре принести ему маленькую круглую черную шапочку, трижды воскликнул «Эли!» — Боже! — в знак прощания с днем саббат и затем с необыкновенно серьезным видом велел своей наголо обритой жене принести из их лавки лучшую панскую, тминную, подлить керосину в лампу с цилиндрической горелкой — лампа всегда стояла на шкафу только как украшение — и, невзирая на удивление жены и дочери, сам зажег парадную лампу и высоко вытянул фитиль, нарушив все принципы экономии; но удивление женщин возросло, когда отец приказал Саре быстро порубить кошерное мясо и приготовить из него блюдо нитар.
Отдав все эти распоряжения, Ламех Гаммель намазал маслом поседевшие пейсы и сказал дочери, чтобы она надела корсаж, подарок дяди Тонды, который она носит только по большим праздникам, и шелковую юбку.
А жена пусть повяжет голову платком и нацепит к вороту брошь, которую заложил у них один крестьянин.
— Я жду гостей,
— Кого ты ждешь?
— Придут старый Рамот с сыном Соломоном и с ними Бесем, дядя Рамота.
— Зачем они придут, Ламех?
— Не спрашивай, старуха, увидишь. Не зря мы жжем керосин, жарим нитар, и не зря принесла ты из лавки панскую тминную. Лепешки к жаркому у тебя есть?
— Есть.
— Еще бы надо поджарить немного ячменя, его любят пожевать и Бесем, и старый Рамот. И Луковицу принеси, ту, маленькую, с просинью.... Придут с минуты на минуту.
Нитар, жаркое с чесноком, жарилось и шипело на плите, распространяя приятный аромат, Сара в шелковой юбке и красивом корсаже была очень мила, но пани Гаммель с возрастающим беспокойством взирала на мужа: не свихнулся ли.
Наконец пришли гости: старый Рамот, Соломон и дядя Бесем; они нгходились в приподнятом настроении, что было заметно по их лицам и по запаху водки, распространившемуся по комнате, едва гости произнесли приветствие и по обычаю осведомились о здоровье главы семьи.
— Еле-еле уговорил, — шепнул Рамот на ухо Гамме- лю. — Мы-таки поработали, пока затащили сюда Соломона, красу мою. Пришлось его подпоить.
Соломон был заметно навеселе. Он заглянул в сковороду и принялся рассказывать, как у раввина разболелись зубы и староста Ясь, пан Ясь Швяцкий из их местечка, из Запустни, посоветовал раввину перекреститься, тогда, мол, зубы перестанут болеть, так раввин до того разозлился на безбожную речь, что зубная боль у него мигом прошла, но он поклялся просить всех единоверцев ничего не давать в долг пану Швяцкому, так что пускай это знает и она, Сара Гаммель, если пан староста пришлет к ним в лавку за чем-нибудь в кредит.
Все сели за стол. Ламех налил в чарки лучшую свою тминную водку, и згвязалась беседа, очень принужденная со стороны стариков, зато весьма развязная со стороны молодого Соломона Рамота.
— Никогда я не женюсь! — весело кричал он. — На что мне жена? Одно несчастье...
Старики грустно переглянулись.
Тем временем внесли нитар, луковицу, лепешки и жареный ячмень, Сара с матерью подсели к столу, и разговор прервался — все усердно жевали.
Соломон же продолжал развлекаться, бросая жареный ячмень своему дяде в подливку, а тот спокойно грыз ячменные зерна, не показывая ни малейшего раздражения.
Пани Гаммель с удивлением наблюдала за странными взглядами, которыми обменивались Ламех, старый Бесем и Рамот всякий раз, как Соломон залпом осушал чарку; с неменьшим удивлением уловила она негромкое замечание Бесема:
— Он еще не в том настроении, надо ему подлить.
Когда остатки еды убрали со стола, оставив только
чарки перед каждым, в том числе и перед женщинами, амот, Бесем и Аамех опять многозначительно переглянулись, после чего Ламех приступилк делу:
— А скажи-ка, друг Рамот, уважаемый мною, и ты, друг Бесем, мною чтимый: какова причина вашего посещения, назначенного сегодня в синагоге на день саббат, счастливый день?
Старый Рамот с важностью потянул себя за длинную черную бороду и проговорил, указывая на Соломона:
— Вот Соломон, краса моя, хочет просить руки твоей прекрасной дочери Сары.
— Это я-то? — заплетающимся языком промямлил Соломон. — Это я-то хочу? Нет, я не хочу жениться!..
— Он смущен, — перебил его Бесем. — Молод еще, неискушен, страшно ему. Он нам говорил...
— Ничего я не говорил! — возразил перепуганный Соломон. — Мне жениться?! Никогда, довольно у нас примеров, я и дома вижу...
— Робеет, — подхватил старый Рамот. — А дочь твою милую он любит...
— Когда христианский пророк Иисус висел на кресте, — пролепетал Соломон, — он вздохнул: «Эли, лама забахтани», что значит: «Боже, зачем ты оставил меня».
Соломон порывисто осушил чарку и выкрикнул:
— Эли, лама забахтани!
Тут что-то зашипело, стекло на лампе лопнуло и разлетелось, свет погас...
— Халуте! — вскричал Соломон, выговорив слово, означающее страх, дурное предзнаменование, несчастье.
— Зловещий знак! — повторил за ним Бесем, и все подхватили:
— Халуте! Халуте!..
— Сам Иегова не желает этого брака, — благоговейно произнес в темноте Ламех.
Когда зажгли маленькую керосиновую лампочку, все со смущенной душой допили тминную и разошлись в мистической задумчивости.
*
Вскоре после этого Сара Гаммель взяла в мужья молодого сапожника Иосию Барема и, как известно было всей еврейской общине в Запустне, обращалась с ним очень скверно. До женитьбы были у Иосии Барема красивые густые пейсы, но после свадьбы они начали редеть и укорачиваться по мере того, как Сара их выдирала.
Раз как-то, когда об этом зашла речь у входа в синагогу, Соломон Рамот обратился к раввину:
— Раби, — таинственно сказал он, — теперь я был бы уже мужем Сары, если б не то халуте. Раби, христиане смеются над нами за то, что мы плюемся от страха, но если б я тогда не плюнул на ламповое стекло, где были бы мои пейсы? Халуте, раби, счастливое халуте!
И Соломон улыбнулся с довольным видом.
Как черти ограбили монастырь святого Томаша. Ярослав Гашек. 1905
(пер. Наталия Александровна Аросева)
Третьего дня октября месяца лета господня 1564 настоятель монастыря святого Томаша Никазиус беспокойно шагал в своих сандалиях по монастырской галерее, утирая пот рукавом рясы.
Временами он останавливался и снова устремлялся вперед, не смущаясь тем, что монахи глазели на него из своих келий, удивляясь, отчего это настоятель не кланяется даже образу своего патрона, святого Никазиуса, каковой образ необычайно волновал воображение, ибо на нем были запечатлены последние минуты угодника, посаженного магометанскими язычниками на кол.
В конце концов настоятель все-таки остановился перед этим образом и вздохнул: — О мой святой покровитель, хотел бы я быть на твоем месте! Аминь. — И продолжал свое хождение.
В конце галереи он опять остановился, вынул из сумки на боку письмо, писанное на пергаменте, и, в который раз пробежав глазами строчки при свете неугасимой лампады, печально поник головой и прошептал:
— Ох. недоброе дело, miseria maxima [1].
В письме, которое уже, наверное, десять раз перечитывал настоятель Никазиус, сообщалось, что король Максимилиан II повелел хоронить своего умершего отца Фердинанда I шестого октября в соборе святого Вита, на Градчанах, но перед тем как упокоиться в царственном склепе, тело усопшего должно было по дороге в Прагу два дня лежать в стенах монастыря святого Томаша.
— Miseria maxima, — еще раз прошептал бедный настоятель. — Это ведь сколько коп грошей придется выкинуть! Кормить весь двор. — От этой мысли аббат чуть не заплакал.
Настоятелю Никазиусу приходилось быть очень бережливым. Монастырь был беден, доходы неважные, и всякий раз, как случалась необходимость, аббат с болью в сердце отпирал кованый ларец, в котором поблескивали монетки старой чеканки. А тут такое известие! В Праге давно уже толковали о погребении Фердинанда I, но настоятель никак не предполагал, что это затронет его монастырь.
— Tributa, расходы, — бормотал он, спускаясь по скрипучей деревянной лестнице в кухню, где брат Пробус резал тонкими ломтиками каравай хлеба не слишком заманчивого цвета — монахам к ужину.
— Слыхал ли ты, брат Пробус, — обратился настоятель к кухарю, — покойный Фердинанд I два дня будет лежать у нас в храме, чтобы похоронная процессия отдохнула по пути к собору святого Вита!
Усевшись на табуретку возле окованной двери, он продолжал:
— Придется двор кормить, miseria maxima. Тяжкое бремя, брат Пробус, onus [2] для бедных монахов…
Брат Пробус, не менее бережливый, чем настоятель, так испугался, что, вопреки обычаю, отвалил от каравая несколько толстых ломтей.
Некоторое время в темной сводчатой кухне царило молчание, нарушаемое лишь вздохами аббата Никазиуса.
— Надо что-то придумать, — молвил Пробус. — Большая для нас честь — принимать двор.
— Двор-то мы примем, — глухо отозвался настоятель. — Но как? Подешевле бы…
— Экономия и еще раз экономия, — вставил кухарь.
— Я сам произнесу речь о том, что времена нынче худые, скудные, — соображал настоятель. — Монастырские доходы убоги, а расходы велики, и, мол, чем богаты, тем и рады…
— На весь двор одной рыбы фунтов сто уйдет, — молвил брат Пробус.
— Брат Пробус, — с укоризной воскликнул настоятель. — Хватит и пятидесяти фунтов, а ежели будет недовольство, я опять скажу, что времена худые, а с 1556 года, с тех самых пор, как монастырь был вверен мне, за восемь лет мы многое сделали для его процветания, и это потребовало больших денег…
Тут разбухшие от сырости ножки табурета подломились, однако настоятель поднялся как ни в чем не бывало и даже не прервал речи.
— Брат Пробус, — говорил он, — думаю, рыбы хватит и двадцати пяти фунтов. Да, да, купи двадцать пять.
— А пиво? — сказал кухарь.
— Пустое, — возразил настоятель, — пиво у нас свое есть, ты его только в кувшинах подавай. Все да пребудут в трезвости.
— А жаркое? — осведомился Пробус.
— Три телячьих окорока хватит, да не приправляй их слишком пряностями, — посоветовал Никазиус. — Во всем блюди умеренность!
— А гуси жареные? — не унимался Пробус, — Этих сколько?
— Изжарь пять гусей, — разрешил настоятель, — О, miseria maxima tributa… В общем, делай как знаешь. О, fidem habeo [3].
Настоятель поднялся по лестнице, огляделся, не подсматривает ли кто, и тихонько отпер ключом решетку небольшой ниши в галерее, где стоял обитый железными полосами ларец с монетами. Аббат вынул ларец, опять осторожно огляделся и открыл его. Бережно отсчитав монеты, он сунул их в свою мошну и снова тщательно запер, попробовал на диво выкованный замок, заперт ли, и вернулся в кухню. На стол, источенный червями, он выложил перед братом кухарем серебряные гроши и удалился.
По уходе настоятеля брат Пробус постоял, глядя на монеты, и задвинул дверную щеколду.
— Моя кухня пряностями не бедна, — пробормотал он, осторожно отвернув полу подрясника, серого, латаного, который он из экономии носил на кухне. Под подрясником у него был привязан расшитый кошелек; в него-то и ссыпал брат Пробус несколько грошей со стола.
— Худые времена, — бормотал он. — Надо про черный день копить, может, еще хуже станет…
Сухонькое личико брата Пробуса прояснилось. Он подумал: «Зачем целых двадцать пять фунтов рыбы да три телячьих окорока — куплю два, да поплоше…»
И брат Пробус сгреб в свой кошелек еще несколько монеток.
— А гусей-то к чему пять штук? — прошептал он. — И четырех довольно! Нарежу малыми кусками, вроде пять и жарил.
И брат Пробус спрятал в свой кошелек новую стопку грошиков.
Потом он подошел к нише возле плиты, вынул рясу, надел, подпоясался потертым шнурком и ссыпал со стола остаток денег в мошну, которая болталась у него на боку и при каждом шаге хлопала по старенькой рясе, похожей на те, какие носят нищенствующие монахи.
Затем брат Пробус разыскал брата Мансвета, носившего титул cellarius, сиречь келаря.
Брат Мансвет сидел на низеньком табурете в монастырском погребе, барабаня пальцами по бочке. Время от времени он делал глоток из кружки, на которой пестрыми красками мастерски была изображена седьмая остановка Иисуса на крестном пути. Брат Мансвет постукивал оловянной крышкой кружки, мурлыкая в такт богомольную песенку. Он встретил Пробуса словами:
— Доброе пиво, доброе весьма.
— In nomine Domini [4], — ответил Пробус, отхлебывая из поднесенной кружки. — Я к тебе с новостью, брат Мансвет.
Пробус рассказал о покойном короле Фердинанде, о предстоящем прибытии двора и закончил такими словами:
— Бог не любит нас больше…
— Итак, все это будет отдано двору на потоп и разграбление, — мрачно проговорил брат келарь, указывая на пивные бочки, освещенные чадящим пламенем восковой свечи.
Брат Пробус сделал еще несколько глотков из кружки и покинул монастырские пределы, отправившись покупать и заказывать все необходимое для угощения.
* * *
В Малом Месте пражском, под Карловым мостом, сидел у развалившейся лачуги Мартин Сквернавец и глядел на Влтаву; ее волны нагоняли одна другую и бились о три камня перед лачугой, служившие прачкам мостками.
Мартин Сквернавец был дурной человек, достойный своего имени. Рыбу он продавал дешево, так как добывал ее нечестным путем.
Безлунными ночами он обворовывал садки и верши честных рыбаков по обоим берегам реки. Брал он и мелкую рыбу и крупную — какая попадется, и по утрам честные рыбаки находили свои верши перевернутыми, садки пустыми, ограбленными.
К этому-то человеку, потерявшему правое ухо во время одной такой экспедиции, и направил свои стопы брат Пробус. Они хорошо знали друг друга, так как часто встречались по торговым делам.
Несколько оборванных ребятишек с улюлюканьем бежали за монахом, швыряя в него комьями земли, камнями и поленьями. (В те времена юношество было невоспитанное.)
Преподобный брат Пробус пошел рысью, чтоб оторваться от шалунов. Так он достиг берега, где и нашел Мартина Сквернавца в настроении не совсем розовом.
При виде монаха Мартин пробормотал что-то такое, что могло означать и приветствие и ругательство.
— Куплю двадцать пять фунтов рыбы, — без всякого предисловия объявил Пробус.
— Нету у меня столько, — сказал Мартин. — И дешево не продам, — добавил он. — Нынче рыбы мало стало. Которая сверху идет, ту у Збраслави ловят, а которая снизу — у Трои.
— Надо. У тебя нет — у честных куплю, — возразил брат Пробус. — Нам, монахам, всякий с радостью продаст.
Мартин Сквернавец пробурчал что-то непочтительное про монахов и красных чертей, затем сказал:
— Пошли!
Они вошли в развалившуюся лачугу. У каменной стены в двух чанах, покрытых зеленоватой слизью, плескались рыбы, большие и маленькие. На глаз и то тут было более трех сотен фунтов. Отсюда можно было заключить, что Мартин Сквернавец не прочь и прилгнуть.
— Каких тебе? Карпов или помельче? — спросил он.
— Мне смешанных, — ответил Пробус. — Взвесь и принеси вечером в монастырь.
Они пожали руки в знак состоявшейся сделки и скрепили ее чарочкой зеленого вина. Осушив чарку, брат Пробус стал выкладывать монеты, причем не преминул спросить:
— Мартин Сквернавец, а что, у хромого Шимона не будет для меня двух телячьих окороков да четырех гусей? Надобно мне их к вечеру.
— Спрошу, — ответил Мартин.
Они поднялись, вышли из ветхой лачуги и зашагали вдоль берега. Неподалеку, там, где во Влтаву впадал ручей, протекавший по замковому рву мимо Черной башни, в домике, слепленном из глины и досок, жил хромой Шимон, который крал все, что попадалось или что ему заказывали клиенты.
Теплая погода выманила Шимона из его берлоги, и он вышел посидеть на бревне у реки. Невеселы были его мысли: подручный, с которым Шимон обычно совершал свои деловые поездки, вчера был схвачен у Тейнки в тот самый момент, когда уводил подсвинка из крестьянского хлева, и тут же отправлен в пыточную.
Услыхав от монаха о цели посещения, хромой Шимон помрачнел еще более и начал плакаться, что-де не знает, как-то еще дело обернется, а вдруг подручный выдаст его, Шимона, заплечным мастерам.
— Да мне только всего и надо, что четыре гуся да два телячьих окорока, — наседал брат Пробус. — Тебе ведь ничего не стоит раздобыть все это к вечеру. Нынче в Прагу множество иногородних понаехало — в два счета затеряешься в толпе.
Шимон, сдаваясь, махнул рукой:
— Окорока — это что, — сказал он. — Гусей вот достать труднее.
И он, повесив голову, погрузился в раздумье.
— В монастырском саду у бенедиктинцев ограда не так чтоб высока… — намекнул брат Пробус.
— Был я там вчера, — грустно проговорил Шимон. — Схожу-ка я за Голодную стену, в деревню куда-нибудь, — решил он наконец. — Вечером постучусь. Голову прозакладываю, что принесу все нужное.
Преподобный брат Пробус подал руку хромому Шпмону и тотчас уплатил денежки.
Умел Пробус дешево покупать.
* * *
Вечером того же дня монастырская братия была занята приготовлением блюд из рыбы, гусятины и телятины. Настоятель Никазиус освободил монахов от вечерней службы.
Четвертого дня октября месяца в монастыре приятно пахло рыбой, жареным гусем и телячьим жарким; монахи без устали пекли и жарили угощение для придворных.
Настоятель Никазиус пробовал и то и это, не переставая вздыхать, что вот, мол, какие расходы. При всем том он бдительно следил, чтобы кухонная братия не подъедала приготовленные яства. В тот день он на всех наложил пост, рассчитывая сэкономить хоть пару грошей.
Брат келарь Мансвет распевал псалмы в монастырском погребе, приготовляя по распоряжению настоятеля пиво; монахи под присмотром брата Пробуса носили готовые блюда в помещение, соседнее с комнатой для бедных.
В темной комнате для бедных, свет в которую проникал лишь из коридора через маленькое окошко, утром, когда в монастыре суета была в самом разгаре, сидели за длинным и не очень чистым столом три человека не очень приятного вида. То были бродячие нищие. Они пришли утром в монастырь и ждали обеда.
Все монастыри были открыты для бродячих нищих, и нуждающийся путник имел право жить в каждом хоть три дня подряд: однако в монастырь святого Томаша нищие заглядывали редко. Они избегали этот монастырь, а в последние годы, когда настоятелем стал Никазиус, слух о его скряжничестве отпугивал даже самых отъявленных бродяг.
Но сегодня явились эти трое. Они пришли издалека. По остроносым башмакам можно было заключить, что они немцы.
Одежда на них была потрепанная — отороченные камзолы, узкие штаны, а на головах не то шляпы, не то береты, причем ясно было, что головные уборы не по ним: видно, выпросили из милости или украли где-нибудь.
Дороги Королевства Чешского в ту пору кишели всяким сбродом.
Бродяги тихо разговаривали, бросая на стол кости. Они играли для препровождения времени уже добрых пять часов.
Порой они переставали играть, и старший из них что-то рассказывал, размахивая руками. Он говорил по-немецки, на гортанном баварском наречии.
— Совсем живот подвело, — проговорил один из бродяг. — Лучше бы мне на виселице болтаться, чем ждать в этой дыре.
— Ничего, — утешали его товарищи. — Чуешь, как вкусно пахнет? Видно, в этом монастыре славно едят, и монахи с радостью уделят бедным путникам от щедрот своих.
Запахи яств, проносимых в соседнее помещение, все сильнее дразнили их голод.
Вдруг в комнату для бедных упала полоса яркого гнета: вошел брат Пробус, неся обед: миску хлебной на воде похлебки.
Баварцы накинулись на еду.
— Да ведь это и свиньи жрать не станут! — воскликнул один, отбрасывая деревянную ложку.
— Подождем ужина, — посоветовал старший. — Наверное, ужин будет получше. Слышите запах?..
И вновь по столу застучали кости, мелькая гранями с шестью точечками.
— Не съели, — доложил настоятелю брат Пробус. — Дадим им это же и на ужин. Да просились переночевать: устали, мол, от дальней дороги, и ноги им не служат.
— Пусть ночуют на полу в комнате для бедных, — решил настоятель. — А на ужин им отнеси то, что они на обед не съели. Подай-ка мне фаршированное мясо, отведаю… Ах, Пробус, — с укоризной сказал он, пожевав мяса, — много пряностей кладешь. Придворные пить захотят, и много пива вольется к ним в глотки. Ох, горе, горе…
В ту ночь монастырь сторожил брат Мансвет, келарь. В двадцать втором часу, по-нынешнему счету в десятом, он задремал. И нечего удивляться: ведь он целый день приготовлял пиво для приема. В двадцать третьем часу келарь уже храпел, склонив колени на молитвенной скамеечке перед образом Иоанна Крестителя у входа в чулан, где в ожидании гостей стояли блюда, и в нескольких шагах от комнаты для бедных, где спали бродячие баварцы.
Спали?.. Нет, нищая троица не могла уснуть от голода. Баварцы лежали на соломе, которую принес им на ночь брат Пробус, и тихо совещались.
Старший, с прыщавым лицом, поднялся с соломы и бесшумно отворил дверь.
Месяц, ломая лучи о шпиль костела, отбрасывал черные тени на галерею. Брат келарь храпел, склонившись на молитвенной скамеечке. Баварец ухмыльнулся и щелкнул пальцами. Оба его товарища скользнули в дверь, и все трое прокрались мимо келаря в чулан, откуда исходил дух добрых, вкусных яств.
Брат келарь по-прежнему выводил носом рулады, к которым теперь примешивалось чавканье и довольное урчание трех бродяг, хозяйничавших среди блюд, предназначенных для королевских придворных.
В пять часов утра, выпустив странников из ворот и благословив их на дорогу, сонный брат келарь отправился убирать комнату для бедных. Он вынес солому и нашел нетронутой миску с хлебной похлебкой. Но, подметая пол, он обнаружил много рыбьих костей и других, которые могли быть и гусиными.
— Как раз, станут они нашу похлебку хлебать, — усмехнулся келарь, сметая сор в совок. — Нахристарадиичают по дороге мяса да и поедят на покое, нужна им наша похлебка!..
Солнечные часы у садовой ограды показывали восьмой час, когда монахи отслужили утреннюю мессу.
— Брат Пробус, — сказал, спустившись в кухню, настоятель Никазиус, — принеси-ка мне кусочек жареного мяса из чулана…
Пробус повиновался.
Настоятель предвкушал, как он сейчас поест гусятины, но кухарь не шел. Тогда он сам отправился за ним…
Немало воды из монастырского колодца пришлось натаскать монахам, прежде чем они привели в чувство настоятеля и кухаря, которых келарь Мансвет нашел распростертыми на полу в чулане перед опустошенными блюдами.
— Черти все съели, — были их первые слова, после того, как они очнулись, — Черти нас ограбили…
И оба заплакали.
— Может быть, случилось бы и еще кое-что похуже, если б я всю ночь напролет не стоял на коленях да не пел тихонько псалмов! — заметил брат Мансвет и пошел за кадилом — окуривать чулан; он усмехался: прекрасно он понял, какие тут побывали черти.
Настоятеля Никазиуса, правда, несколько утешило, что похороны Фердинанда I не будут совершены даже после заседания земского сейма, что они отложены на неопределенное время; но он долго еще плакался, что черти ограбили монастырь, пожрав яства, приготовленные для двора.
Тут и конец этой истории.
Примечания:
1 - Величайшее бедствие (лат.).
2 - Бремя (лат.).
3 - Я доверяю (лат.).
4 - В имя господа (лат.).
Здесь мы собираем самые интересные картинки, арты, комиксы, мемасики по теме story (+12395 постов - Истории)
story
Наши любимые теги
Pocketss
Комиксы
Alariko
artist
DjawaPhoto
nsfw
NotEnoughMilk
nsfwartist
Alena Witch
nsfwPorn Model
special cat
nsfwAnime Artist
Топ комментов
А бывает, комменты лучше постов. Смотрим топ тредов и вникаем!
В одну категорию чего? Даже по канцерогенности они в разных категориях - и то этим не ВОЗ занимается. Ты где этого бреда начерпался?